– Так не с кем гулять, – мальчишка пожал плечами, – у нас весь двор разъехался. Скукота… Кто в лагерь, кто с родителями на море. Меня скоро к тетке в Пущине отправят. А ты у Салтыковых из сорок седьмой квартиры живешь?
– Да.
– Они тебе кто?
– Вера – подруга моей мамы. Еще с детства, – объяснила Соня.
– А зовут тебя как?
– Соня.
– Меня Вадик. Слушай, хочешь, я тебе мое гнездо покажу?
– Покажи, – кивнула Соня.
– Слабо на тополь залезть?
– Да запросто. – Соня посмотрела на огромный тополь, который рос в глубине двора. – Это у тебя там, что ли, гнездо?
– Ага. У тебя деньги есть?
– Ну, тысячи две. А что?
– Давай сбегаем к ларьку, мороженого купим, на тополь залезем, будем сидеть, есть мороженое и за улицей наблюдать. Знаешь, как классно!
Идея Соне понравилась. У Вадика оказалось полторы тысячи, их хватило только на одну порцию. Быстро взобравшись по толстым сучьям раскидистого тополя, они уселись поудобнее и стали откусывать от сливочного рожка по очрреди. Есть мороженое, сидя на дереве, было действительно классно.
– Хочешь, тайну расскажу? – равнодушным голосом спросил Вадик.
– Расскажи, – кивнула Соня и слизнула с вафельного рожка длинную каплю.
– А с дерева не свалишься? – прищурился Вадик.
– Ты сам смотри не свались!
– Я видел, как вашего Мотьку уводили, – прошептал Вадик, припав к Сониному уху липкими от мороженого губами.
– Что ты там бормочешь? – грозно спросила Соня. – Кто уводил? Когда?
– Когда вы думали, будто он потерялся. – Вадик многозначительно поджал губы. – Я вот здесь, на дереве сидел. За тобой наблюдал. И за улицей. Смотри, отсюда все видно, что за домом делается.
Действительно, с тополя хорошо просматривалась часть улицы, отгороженная от двора старым пятиэтажным домом с аркой.
– Ну вот, – продолжал Вадик. – Ты стала на качелях качаться. А Мотька заигрался с дворнягой. Убежал в арку. Тебе с качелей видно ничего не было. Тут откуда ни возьмись дядька с поводком.! Эй, ну ты мороженое ешь или как? Тает ведь.
– Сам доедай, я не хочу. – Соня отдала Вадику рожок. – Ну, давай дальше, что за дядька?
– Молодой такой, в джинсах. Не бомж, не алкаш. Приличный вполне. А Мотька упирался, идти не хотел. Ох он его тащил, ужас!
– Ну-ка расскажи, как этот дядька выглядел? – шепотом попросила Соня.
– Да обыкновенно, – пожал плечами Вадик, – я же сказал, молодой, в джинсах черных.
– Так чего же ты не зашел сразу, не рассказал? Мы ведь искали его, на весь двор кричали, у всех спрашивали. А потом объявления везде расклеили… Что же ты не зашел? Знал ведь, чья собака! – возбужденно зашептала Соня.
У нее даже дыхание перехватило от возмущения, и говорить она могла только шепотом.
– Ну, я это… – замямлил Вадик, – я думал, может, так и надо? Может, знакомый какой?
– Жалко ему стало! Знакомый! – передразнила Соня. – Собаку украли на твоих глазах! А ты… Раньше сказать не мог?
– Так ведь он вернул потом. Я как раз собирался рассказать. А смотрю, вернул он Мотю. И вообще, мама говорит: не лезь в чужие дела.
– Эх ты, – тяжело вздохнула Соня, – сиди на своем дереве!
Она спустилась чуть ниже, схватилась за толстый сук и, отпустив руки, легко спрыгнула на землю.
– Только не забудь, это тайна! – закричал вслед Вадик. – Я вообще мог тебе ничего не говорить! Соня, не оборачиваясь, побежала к дому. «Может, ему Вера понравилась и он решил таким способом с ней познакомиться? – размышляла она. Но зачем было собаку уводить? Это ведь подло. Наврал, будто нашел случайно, от каких-то кобелей отбил. А я все удивлялась, почему Мотька так его боится?»
Соня впервые за свою десятилетнюю жизнь столкнулась с таким жестоким и наглым взрослым враньем, и ей почему-то было от этого стыдно, словно она подглядела в замочную скважину нечто мерзкое, неприличное.
Вера собирается замуж за него, а он, оказывается, врет! Ведь не выдумал же этот толстый Вадик… Зачем ему такое выдумывать? Надо рассказать Вере. Мама поступила бы именно так. Она бы даже не Вере все рассказала, а спросила бы самого Федора напрямую: «Зачем вы это сделали?» И что получилось бы? Ничего хорошего. Если он действительно разыграл всю эту историю с Мотей, он очень хитрый и жестокий человек. С такими опасно говорить напрямую, с ними надо быть очень осторожным.
А как бы поступил папа? Он не стал бы ничего рассказывать и выяснять. Он просто перестал бы общаться с таким человеком. Папа говорит, подлецу не объяснишь, что он подлец. Если человекам не понимает, что поступает плохо, твои слова его не убедят.
Какой-то папин аспирант воровал чужие идеи, когда папа узнал об этом, был страшно подавлен и возмущен. Мама говорила: скажи ему прямо, что он вор. А папа отвечал – зачем? Мама настаивала: ему должно быть стыдно! А папа сказал: если ему не было стыдно так поступать, значит, ему это чувство вообще не знакомо. Бывает, человек рождается с каким-нибудь физическим уродством, так вот, бессовестность – это тоже вроде врожденного уродства. Это не лечится.
