Поговорить об этих странных, противоречивых чувствах было не с кем. А разобраться самостоятельно он не мог. Да и некогда было думать. Чтобы выжить одному, без стаи, без вожака, требовалось так много сил – куда уж, тут думать…
Толик выживал, как мог. Вел себя хорошо, был тихим и послушным, старательно учил уроки. Ему, как многим его одноклассникам, хотелось после восьмого класса попасть не в спецПТУ, а в обычное, где учатся нормальные подростки, получить профессию, комнату в общежитии, а если повезет – добиться снятия диагноза.
После восьмого класса его направили в обычное ПТУ с хорошей характеристикой и четверочным аттестатом.
ПТУ находилось на Пресне, а прямо через забор было круглое кирпичное здание хлебозавода № 5.
В первый же день, едва дождавшись конца занятий, Толик через дырку в заборе проник на территорию хлебозавода. Побродив по двору среди вагонеток, подышав запахом горячего хлеба, он вошел в цех укладки, где работали женщины в белых штанах и рубахах. Батоны падали на железные вертящиеся круги, женщины перекладывали батоны с кругов на деревянные ящики вагонеток.
Толик подошел к той, которая показалась ему симпатичней других, и просто встал рядом.
– Тебе чего, сынок, хлебушка? – продолжая работать спросила женщина.
Он так волновался, что даже горячего хлеба ему не хотелось.
– А вы давно здесь работаете? – выпалил он наконец. – В смысле, это… сколько лет?
– Много, сынок, очень много. Двадцать. И все здесь, на укладке, вздохнула женщина.
Руки ее двигались автоматически. Толик заметил, что серые брезентовые рукавицы прогорели до дыр, и подумал: а хлеб-то какой горячий, жжется.
– Вы не знаете… – прежде чем произнести имя, он набрал полную грудь жаркого хлебного воздуха, – вы не слышали… здесь работала Астахова Мария Федоровна?
Руки женщины на минуту замерли, но раскаленные батоны стали тут же заполнять круг.
– Астахова… Астахова… – Руки в продленных рукавицах опять быстро задвигались.
Женщина морщила лоб под низко надвинутой белой косынкой и продолжала перекладывать хлеб с круга на вагонетку.
– Слышь, Ивановна, – крикнула она своей товарке, красноносой худой старухе, – ты Астахову помнишь?
– Маню-то? – крикнула старуха в ответ. – Маню Астахову помню.
Толик замер. Перестал дышать.
– А ты кто ей будешь? – Старуха непрерывно двигала руками в таких же прожженных серых рукавицах.
Она не могла остановиться ни на минуту, белые батоны валились на круг, их надо было перекладывать на ящики вагонетки, иначе будет завал, батоны помнутся, и стоимость брака вычтут из зарплаты укладчиц.
Толик обошел круг и встал рядом со старухой, чтобы не перекрикивать гул цеха.
– Я это… вроде родственник.
– Не было у Мани родственников. А лет тебе сколько?
– Пятнадцать.
– Ты, значит, шестьдесят третьего года? Старуха уставилась на него бледными маленькими глазами, она смотрела долго, молча и очень внимательно. А потом отвернулась.
Перед Толиком мелькали желтые батоны, серые рукавицы. Даже голова стала кружиться от жары и этого мелькания. Ему показалось, старуха вовсе забыла о нем. Он заглянул ей в лицо. Лицо было грубое, красное, совсем старое и некрасивое.
– Иди, сынок, хлебушка возьми себе, сколько хочешь, и иди, – сказала она наконец, – нечего тебе здесь…
– Где она? – спросил Толик совсем тихо.
– Зачем тебе? – так же тихо спросила старуха.
– Я хочу знать.
Старуха поджала губы и опять отвернулась. Толик решил, что не отстанет, не уйдет. Так и будет стоять здесь, пока она не скажет. Ведь знает. Точно знает… Но почему-то не хочет говорить.
– Клава! – вдруг крикнула старуха, и Толик вздрогнул от неожиданности. Что расселась? Давай, подмени меня, замудохалась, перекурю.
У окна на лавке сидели две женщины, пили молоко из пакетов и жевали горячий хлеб, откусывая прямо от батонов. Одна из них поднялась и не спеша направилась к кругу.
Ивановна скинула серые рукавицы, не оглядываясь на Толика, пошла к выходу, сквозь строй гремящих вагонеток. Они вышли на улицу. Мягко светило вечернее сентябрьское солнце. Подъехал грузовик с синими буквами «Мука». Грузчик в грязном белом халате, пошатываясь и что-то напевая, прошел мимо, задел Толика плечом, матюкнулся и исчез в белом мучном облаке. Через толстый шланг из машины качали муку куда-то наверх, в мучной цех. Шланг пыхтел, как живой.
– А ты похож на Маню-то, – сказала Ивановна, достала мятую пачку «Беломора», продула бумажный фильтр, закурила, – очень даже похож. Звать как?
– Толик. Анатолий.
