Нет ничего хуже, чем тешить свое самолюбие одиночеством.
Нет ничего хуже, чем теплая водка и пьяная женщина.
Нет ничего хуже, чем полуночный ужас существования.
Нет ничего хуже, чем смотреть телевизор вместо того, чтобы жить.
Нет ничего хуже, чем скулящая слабость мужчины.
Нет ничего хуже, чем несмешные люди, пытающиеся рассмешить.
Нет ничего хуже, чем нежно-грустно-блевотные стихи.
Нет ничего хуже, чем боль, тошнота и безысходность похмелья.
Нет ничего хуже, чем творить, ощущая ненужность творчества.
Нет ничего хуже, чем неизбежный страх неизбежности.
Нет ничего хуже, чем молитва, звенящая пустотой.
Нет ничего хуже, чем беспокойство о несправедливости жизни.
Нет ничего хуже, чем жалеть о том, что невозможно исправить.
Нет ничего хуже, чем умереть, так и не узнав себя.
Нет ничего хуже, чем оригинальная банальщина этих строк.
Конец 2009 года.
Похмельным сел в поезд.
Последнее время я слишком много пил,
чтобы это не отразилось на моем внутреннем мире.
Внешне я отек и отяжелел,
мой внутренний мир начал гнить и вонять.
Я почти совсем протух изнутри
Самоубийство каждый день
ржавым гвоздем вколачивалось
в мою буйную голову
всё глубже и глубже.
Таковым, отекшим и глупым,
я сел в вагон поезда,
который должен был помочь мне умчаться
от самого себя.
Я должен сменить картинку вокруг,
чтобы не свихнуться,
чтобы не сдохнуть раньше времени,
чтобы бытие определило сознание.
Мне нужен воздух,
свежий
воздух.
Поезд тронулся со всеми нами,
со мной.
Я сам с собой
наедине.
Извлек из целлофана
влажное постельное белье,
полученное из рук полной и уютной проводницы,
расстелил его привычно на верхней полке.
Улегся.
Вдохнул свою слабость.
Затем вставил в уши наушники
и узнал,
что даже мертвые могут танцевать –
Лиза Джеррард запела
Она пела только мне одному
Меня перестал беспокоить гвоздь самоубийства,
похмелье отходило ко сну,
слабость медленно и тяжело
стала превращаться в силу;
это случилось там,
где дорога и стук колес
там…
где-то едет этот вагон,
везет меня спящего,
словно человека без возраста,
без знаний,
без воспоминаний.
Жизнь должна быть прожита,
вино должно быть выпито,
боль должна быть испытана,
грустные книги должны быть прочитаны
и написаны.
Вылезай из этой чертовой ямы!
Ты лежал в ней слишком долго.
Для ямы настанет свой час.
Слабость оставь слабым.
Ложь – лжецам.
Страх – трусам.
А смерть – мертвецам.
Вагон поезда, 2009 год.
Я долго бродил в книжном магазине,
листал чужие книги
глотал глазами слова,
обрывки фраз
и куски абзацев
что я искал? –
настоящее.
Я вертел своей безмозглой башкой,
поглядывая на корешки разных книг,
что смотрели на меня вызывающе.
Разные писатели – великие и не очень глядят на меня.
А кто я?
Я – потерянный.
Кого бы купить?
Быть может, перечитать…
Никого не купив,
я отправился в отдел сувениров.
Там приобрел себе нож,
с ним я чувствую себя лучше, вернее.
Прошлый мой нож отняли
серые люди в форме – невелика потеря.
Кажется, теперь ножи нам нужнее книг.
Так решил: книги нужны, как ножи, а ножи – как книги.
2009-2010 гг.
Я летел в самолете.
Все ели еду,
которую кто-то там,
бедный и злой,
готовил для нас на огромной кухне,
как когда-то я сам катал для чьих-то голодных ртов тесто к пельменям.
Я отказался от еды.
Я пил вино.
И был рад тому, что они наливали мне вино.
Красное, сухое, терпкое –
экзистенция не так уж плоха.
Если читаете эту писанину –
значит я долетел.
Улыбаюсь.
Музыка в моих ушах.
Michael Brook, «Cobalt blue» – скрашивает мой полет.
Я пью вино над землей.
Это хорошо.
Когда автобус со мной внутри подъезжал к самолету, я был готов к смерти.
Мне было жаль лишь одного – слишком рано.
Я хочу написать еще пару десятков никому не нужных слов.
Хочу воспроизвести на свет еще человека,
хочу, чтобы его мать была мне по душе.
Но мало ли, чего мы хотим.
Большего не жду.
Я должен написать то, что должен – категорический императив.
Остальное не так важно
Я лечу,
чтобы приземлиться,
если повезет, в Москве.
Обманывать в ней людей,
чтобы заработать,
строить из себя правильного человека,
улыбаться тем, кому не хочется улыбаться,
умничать, чтобы произвести впечатление.
Мне ничего не остается, кроме как писать.
Может, кто-то поймет,
может, кого-то проймет.
Нет, я не мизантроп,
просто мне хочется как можно меньше соприкасаться с людьми.
Хочется как можно реже обращаться к ним.
Вот как сейчас, когда я обращаюсь к стюардессе.
Еще стакан вина.
Буковски знал в этом толк!
Еще стакан вина.
И жизнь перестает быть такой острой.
Алкоголь притупляет опасные лезвия чувств, заостряя лезвие смерти.
Стюардесса чертовски привлекательна:
влажный блеск голубых глаз,
черные волосы,
алые губы,
стать,
упругий зад,
тонкий стан,
юбка облегает секс.
Роскошь красоты, которая должна умереть, как и всё.
Это жаль, как и всё.
Но ее красота останется здесь навсегда.
На этих белых листах.
Зря я сел у иллюминатора.
Теперь, чтобы выйти в туалет, мне нужно просить соседей, сидящих рядом – мука.
Жизнь слишком глупа, чтобы принимать её всерьез.
Как бы не причинить неудобства,
как бы так
одиноким,
пьяным,
никчемным
