Проснувшись с болью в теле, — рёв взрыва, смерть Стерна, и «нищий… нищий…» отдавались эхом в его сознании, — Джо внезапно ужаснулся мрачности своего странного окружения и решил выбираться из склепа.
Заметив, что на одной из скамеек лежит раскрытой книжка Лиффи, — а когда Джо и Стерн покидали склеп, она лежала иначе, — Джо также обратил внимание на аккуратно сложенную у двери чужую одежду, и рядом — набор косметики, который Лиффи носил с собой.
Что за костюм надел Лиффи? — подумал Джо. — Какой образ выбрал для себя в этот раз?
Загадка.
Джо в целях безопасности воспользовался «аварийным выходом» — низким и узким даже для него туннелем. Джо выбрался из него побелев от пыли, и обнаружил, что снова наступила ночь, На-радостях, что пока избежал смерти, он дёрнул через парк вприпрыжку; призрачной фигурой, скачущей вдоль реки на струях мягкого бриза ясной Каирской ночи.
Дозвонился майору жуков-плавунцов. Украл лодку и сплавился вниз по течению к барке сестёр.
Чтобы узнать… что Лиффи… что монахи из пустыни теперь думают, что их работа выполнена. И у Джо появился шанс спастись, выжить.
Лиффи.
Джо ещё не мог произнести это имя, не сломавшись. Со Стерном было по-другому, потому что ожидалось. Да и сам Стерн давно понимал, что когда-нибудь допрыгается.
Но Лиффи?… Лиффи?
Джо отвернулся, слишком измученный болью, чтобы рассказать сёстрам о множестве ликов и голосов, которые Лиффи вызывал своей магией печали или смеха; смеха, теперь потерянного для мира.
Они ещё немного поговорили о том, о сём, а потом Джо поднялся.
— Сейчас я уйду. Есть вещи, которые я должен попытаться сделать. И, как бы там ни обернулось, думаю, мы больше не встретимся.
Маленькая Элис смотрела на Джо нежно, а большая Белль — грустно. Он в последний раз вышел на маленькую веранду, поглядел на реку. Затем вернулся в комнату, чтобы проститься.
— И куда ты пойдёшь дальше? — спросила Белль.
Джо попытался улыбнуться.
— К Сфинксу. Там я хочу встретиться с одним человеком. У меня нет для него ответов, но я надеюсь что, задав правильные вопросы, получу ответы от него.
На этот раз ему удалось улыбнуться.
— Я должен сказать вам, что никогда не умел прощаться. Хотя терять доводилось, конечно.
У людей есть способ проникнуть в наши сердца и остаться там, а мы дорожим ими и не хотим отпускать; и, более того, не можем отпустить.
Когда-то давно я пытался жить по-другому, но ничего не получалось. Я притворялся, что что-то может закончиться — что, расставшись с человеком или местом, смогу жить, как ни в чём ни бывало. Но вскоре понял, что так не получается; и именно боль научила меня этому, к сожалению. Конечно, мы движемся вперёд, но мы не забываем и не должны забывать. Важное не отбросишь, — как ящерица хвост, — и те, кого мы любили, никуда из нашей жизни не денутся. Изменив нас, они остаются с нами неявно — в наших словах и жестах; и даже порой разговаривают с нами. Иногда их присутствие узнаваемо, хотя как правило — нет; но они навсегда — часть нас, вплетённая в ткань нашей жизни.
Если посмотреть на меня, я, казалось бы, не особенно выигрываю от их присутствия во мне. Но где бы я сейчас был без них?
Мы проигрываем и проигрываем, с самого рождения. Рождаясь, мы теряем единственное истинно безопасное место. А позже теряем и родные места, и надежды, и мечты, и родных и близких людей… Если нам повезёт, мы встретим других; только со временем тоже потеряем. Потеряем всё.
Но, с другой стороны, всё оправдывают те редкие моменты, которые сияют среди серости и суеты, как редкие драгоценные камни — драгоценности для нашей души…
Джо наклоняется, обнимает и расцеловывает Белль, а затем Элис.
Уходя, в дверях он оборачивается:
— Я запомню моменты, проведённые с вами. И эту комнату, и как я сидел при свечах, глядя на реку и слушая вашу прекрасную музыку. Ночь, не похожую для меня ни на одну другую, свет и тени на Ниле…
Джо растворяется в ночи, и две крошечные женщины остаются одни в лунном свете… Большая Белль сидит уставившись на реку, а маленькая Элис гладит её волосы и тихо напевает: «Тирлим-бом-бом, тирлим-бом-бом. Клянусь своим дурацким…»
Безмятежность пустыни, минула полночь.
Пирамиды должников анунакам[71] высятся под звёздами.
«За топотом копыт пыль по полю летит» — одинокий всадник мчится в безумной атаке на человеко-льва.
…а из дыры в правом глазу Сфинкса на всадника некто зрит…
Вот лошадь и всадник исчезли из виду за гребнем. И вновь появились, чтобы в диком галопе проскакать последний этап. Барабанный стук копыт стал громче; видно, что скачет кобыла арабских кровей, и лихой всадник тоже теперь ясно виден.
Он одет в куртку «сафари» и галифе, на голове его — пробковый шлем. Лицо укутано сверкающим белым шелковым шарфом, а глаза скрыты за очками-консервами, отражающими два белых диска Луны.
Тпруу! — подскакав к Сфинксу, всадник поднимает лошадку в дыбы, а затем направляет вокруг. И быстро, — тык, тык-дык, — огибает огромную каменную фигуру.
