— О да, когда-то они были друзьями, но однажды мой отец совсем перестал выходить из дома и отказался видеться даже с ними…
Ахмад опустил глаза.
— Помимо забот о Движении, отцу нужно было зарабатывать на хлеб. Его визитной карточкой было нижнее бельё, лучшее эротическое бельё, импортируемое им из Европы. А когда он ограничил свой мир порогом дома, то перестал надевать нижнее бельё. Ходил голышом и бубнил:
«Фантазии умерли. И иллюзии свернулись сами в себя, как свиток».
Ахмад опустил и голову.
— А всё потому, что Движение предали. Так он говорил и повторял:
«Это уже не то, что раньше, это уже не то, что раньше».
И в озлоблении стал курить больше конопли и это усиливало его аппетит и он ел всё больше и больше… Он так растолстел, что выглядел сделанным из жира. Весь раздулся. Отвратительно, как Мишлен.
Ахмад нахмурился.
— С молодости отец носил бороду, тридцать лет холил её и лелеял. Но когда он опрометчиво решил её сбрить, знаете что он нашёл под своей бородой?
— Боже мой, — сказал Джо, — что?
— Крохотный скошенный подбородок, — прогремел Ахмад. — И отец забинтовал лицо, чтобы скрыть этот изъян. И стал похож на мумию. В те годы его прозвали Ахмад-толстяк и, вполне естественно, что меня называли — Ахмад-худой. И так как все окружающие звали нас так, то мы и сами переняли эту привычку.
«Как ты сегодня, толстяк?», — спрашивал я. «Мне одиноко и горько, — отвечал он, — а как худой?»…
Ахмад печально покачал головой.
— Когда ты чувствуешь себя проигравшим, мир давит на тебя, оскорбляет и унижает. Я видел как это случилось с моим отцом, и это было ужасно. Он стал затворником, и я ничем не мог ему помочь. Он раскладывал «солитёр» и читал старые газеты и лицо у него было забинтовано, как у мумии и он курил коноплю и никогда, тряся седеющими мудями, не выходил из своей комнаты.
«По крайней мере, пасьянс-то меня не предаст, — говорил он. — По крайней мере, тридцатилетние газеты не могут лгать».
Ахмад тяжело осел, его голос затих.
— А в конце осталось единственное, что доставляло ему удовольствие — колокольчики ослов. В те дни в Каире хватало ослов, и он любил слушать веселый перезвон их колокольчиков. Ничто другое не могло облегчить его ужасное одиночество.
Ахмад отвёл взгляд.
— Конец наступила осень. Нил, неся верхний слой почвы Эфиопского нагорья, всё ещё был красным; ночи больше не были наполнены песчинками пустыни и стали прохладными. Вода в великой реке быстро убывала, а из моего отца утекала жизнь. К тому времени, после операции на горле, он уже не мог говорить.
«Поднимите меня с подушек, — написал он вечером на бумажном листке. — Позвольте мне в последний раз услышать прекрасные колокола»
…И на этом всё закончилось. Он умер у меня на руках.
Ахмад медленно поднял глаза, его огромное мальчишеское лицо измученно смотрело на Джо, а голос шептал:
— Понимаете? Я участвую в Движении для того, чтобы почтить память моего отца, хотя в глубине души знаю, что это не более чем фарс, когда-то использованный кем-то, использующийся сейчас. Занимаюсь этим, чтобы оправдать своё существование… В жизни каждого есть своё Движение. Но, в конце концов, какое это имеет значение? Какая разница, как прожить отведённое тебе время?
…Но чего я не могу понять, так это почему мой отец не провёл свою жизнь с ослиными колокольчиками? Почему он не делал их или не продавал или не занимался чем-то ещё, катаясь на осле, раз он любил эти весёлые звуки больше всего на свете?
Губы Ахмада задрожали. Боль исказила его массивное лицо.
— Почему люди не делают то, что делает их счастливыми? Почему они позволяют себе попасть в ловушку? Почему бы им просто не жить…
Ахмад закрыл лицо руками и тихо заплакал.
Ахмад шумно высморкался.
— Пожалуйста, простите мне эту слабость.
Он снова высморкался. Лицо его просветлело.
— Послушайте, могу я в качестве извинения предложить вам аперитив?
— Ты, должно быть, умеешь читать мысли, — сказал Джо. — Значит оставишь отель пустым?
— Нет, не совсем так. Мой городской дом расположен так удобно, что совмещать работу и дом не проблема, — сказал Ахмад, исчезая за прилавком.
Джо подумал, что Ахмад достаёт сандалии, и повысил голос.
— Городской дом, говоришь? Это значит, что есть и загородный дом?
— Сейчас нет. Но до войны я владел небольшим коттеджем на краю пустыни. Последняя война, то есть не эта. Моя война. Коттедж был восхитительным маленьким убежищем, где я по выходным отдыхал душой. В те дни я не только писал стихи и играл в теннис, но и участвовал в гонках. У меня был один из первых в Каире трёхколёсных велосипедов, одна из тех быстрых машин, которых вы больше не увидите на дорогах; переднее колесо почти такое же высокое, как человек. И вот я в своих блестящих гоночных очках несусь по какой-нибудь дороге у реки в любое время дня и ночи, два белых диска очков отражают солнце или Луну, а я мчусь со смехом, этакий трёхколёсный Сфинкс… О да, в те дни я был самой скоростью. «Держите свои шляпы, — говорили люди, — едет Ахмад».
