«Не доверяет, Кощей».
И Джо опять припомнил неясный эпизод жизни Стерна — польскую историю.
Белль сидела с поджатым ртом.
— Я не хочу совать нос в чужие дела, — сказал Джо и подумал: «хи-хи», — но, похоже, вы не раз видели Стерна за последние дни.
— Это правда, — сказала Белль. — Он приходит к нам в гости довольно часто. Но это не имеет никакого отношения к Блетчли или к тому, что он делает для Блетчли. Стерн навещает нас с того дня, когда приехал поступать в Каирский университет.
— Я этого не знал. Честно говоря, мне он никогда о вас не рассказывал. Обидно, да.
Белль улыбнулась.
— Вот такой он. Защищающий тех, кого любит. И я полагаю, сегодня ты увидел некоторые другие стороны Стерна.
— Да. Многие. И у меня такое чувство, что самое важное ещё впереди.
Белль свела брови и посмотрела на Джо.
— Как долго ты находишься в Каире?
— Чуть больше двух недель.
— Такое короткое время… Скажи мне, как ты относишься к тому, что узнал о Стерне?
Джо пожал плечами.
— Это трудно выразить словами, потому что жизнь Стерна сложнее, чем у большинства муравьёв.
Все жизни — как нити гобелена; души людей проносятся сквозь годы, каждая со своими устремлениями, — плохими ли, хорошими, — чёрными, белыми, разноцветными. И повсюду под лицевой стороной могут быть маленькие узлы запутанного смысла, связывающие цветные нити, но важен только развёрнутый гобелен.
Так что печаль моя о Стерне заключается в том, что я, возможно, никогда не разберусь в его жизни.
Даже не взгляну на гобелен в целом… Вот что я чувствую.
Белль кивнула, пристально глядя на Джо. Он ждал.
«Пытается решить, что делать, — думал он. — Бабки точно знают, что мне нужно, но защищают Стерна так, как это делают все».
Маленькая Элис пошевелилась.
— Он был таким красивым мальчиком. Я хорошо помню нашу первую встречу здесь, в этой самой комнате. Его привёл Менелик. Отец Стерна и Менелик были большими друзьями, и когда Стерн приехал в Каир учиться, Менелик стал ему как дядя. Он привёз Стерна сюда в первый же день, как тот из пустыни попал в Каир…
В эту самую комнату. А Стерн был так молод, силён и чист, так полон решимости быть честным и добрым по-жизни. И прекрасные идеалы, и удивительный энтузиазм. Конечно, у него были и другие стороны; я полагаю, они были бы у любого, кто вырос в пустыне, в шатре на пыльном склоне холма в Йемене, где не было других детей, чтобы играть. В глазах Стерна пересыпалось какое-то безмерное одиночество; возможно, тавро бесплодной пустыни, которая песчинками глубоко внутри организма навсегда осталась с ним. Тишина, безмолвие… ну, разве что, блеяние козы в цепких руках подростка.
Но в нём было много тепла и нежности, потому что люди были дороги ему; из-за детского одиночества, я полагаю. И надо было видеть и слышать, как он говорит, — это наполняло радостью. Ты ничего не мог с собой поделать, тебя просто смывало. Это то, чем может быть жизнь, рядом с ним ты чувствовала это. Эту радость и красоту и свободу и изысканную музыку, рождённую в тишине пустыни.
Хотя жизнь не такова для большинства из нас, не радостна. И всё же через тернии мы порой попадаем в какое-то маленькое место, где нам легко дышать, и остаёмся там.
Никто не сделал столько, сколько хотел бы, никто не добился всего, о чём мечтал; кроме наркоманов. Мы понимаем это, когда оглядываемся назад.
Нужно было только взглянуть на Стерна, чтобы понять, что людьми может быть создано намного больше по-настоящему красивых вещей. Он нёс надежду, которой делился с тобой. Надежда. Ты чувствовала это. Ты знала.
И в тот его первый день в Каире он стоял воон в тех открытых дверях над рекой, его глаза сияли, и он сказал: как замечательно видеть всю эту воду. И рассмеялся и добавил, что это может показаться нам глупым, но когда ты вырос в пустыне, видеть столько воды — просто за гранью воображения и наверное можно мыться даже чаще, чем раз в несколько лет под дождём. Действительно удивительно, — сказал он, смеясь. — Воистину, это дар Божий. Его дар разнообразия; великолепия и безобразия.
И он стоял там в открытых дверях с сияющими глазами, смеясь и глядя на Нил, и, как голодный человек, попавший к большому столу, просто пировал всем этим. И он делился с нами своими прекрасно-душными планами великих свершений.
Надеялся. Надеялся…
Помимо имени «Стерн» он тогда носил и арабское имя, не помню какое. Менелик помнил, но Менелик мёртв.
Стерн, худой взволнованный мальчик, у которого всё впереди, наполняющий сердца наши радостью, его радостью, даром смотреть, видеть, чувствовать и любить.
Да, мы поняли это в тот день. Менелик, Белль и я, мы все это чувствовали, хотя никто из нас не сказал ни слова. Но мы понимали магию момента. Наблюдая за ним, слушая его, мы узнали, что он дорог этому миру, и так будет всегда.
Драгоценный. Особенный человек.
Минута молчания.
Наконец Белль продолжила вязанье и снова раздались ритмичные щелчки.
— Что там ещё ты хочешь узнать? — спросила она.
— Несколько вещей, — сказал Джо.
Джо почесал бороду. Он взял свой пустой стакан, покрутил, вздохнул и поставил на место.
