— Резика умерла, — говорит она с упреком. Неужели он и впрямь позабыл? Может быть, он даже сейчас больше думает о земле, чем о собственных детях.
— Я знаю, что умерла, — отвечает он ей.
— Умерла от чахотки, — подчеркивает она, чтобы он понял, что она хотела сказать. Стены монастыря выпили из нее здоровье. А кто виноват, что она заточила себя в эти стены?
— Она никогда не была по-настоящему здоровой, поэтому я и отговаривал ее от замужества, — возражает он.
Она не могла промолчать, ведь он сам вынуждает ее говорить.
— Не потому, что ей не хватало здоровья, — со слезами в голосе отвечает она и сама замечает, как дрожит ее голос — Не только потому, — сразу же исправляется она, уже более спокойно. — Ты ведь из-за Длинных нив запрещал ей выйти замуж, так или нет? Ты знал, что вместе с Резикой придется отдать Длинные нивы, как-никак они относятся скорее к хозяйству Ареншеков, чем к нашему. А смотреть, как Кнезова Резика мучается от нищеты, ты бы не смог. Но еще хуже тебе было бы переносить, что эти нивы обрабатывает Миха, а не Кнезовы. Ладно, ладно, или я не знаю, что земля для тебя всегда была дороже детей. Резику ты легко отпустил из дому, а вот клочка земли отдать бы не смог.
Так открыто она его никогда и ни в чем не упрекала. Она даже не понимала смысла своих слов, просто говорила то, что само просилось на язык. Свои упреки она осознает, только перестав говорить. И боится, что он взорвется.
Но он не взрывается. Лишь смотрит задумчиво, скорее в себя, чем на нее. И помолчав, начинает рассуждать. Это случалось с ним довольно редко, вообще-то он был не бог весть как разговорчив. Когда они жили вместе, он больше молчал, чем говорил, во всяком случае при ней; приказывал, это само собой: дай то, дай это, ссоры тоже случались, правда нечастые, тогда он уже не жалел слов, да и не выбирал их тоже, а в остальном… «Ой, какой же ты скучный», — говорила ему она, если ей хотелось потолковать с ним, а он не отзывался. А сейчас, на́ тебе, как будто это и не она вовсе.
— Земля, земля, — рассуждает он. — А что такое человек без земли, человек из крестьян, крестьянин? Мякина, хуже, чем мякина. И земля без крестьянина хуже, чем мякина. Невозделанная земля никому не приносит пользы, никому ничего не дает. Посмотри на нашу Плешивцу, при нормальном урожае она давала нам больше ста гектолитров вина. А сегодня? А что, яблони и персики вырубили?
— Нет, но их уже не опрыскивают и не подрезают, — отвечает ему она. — Дескать, потерпели на этом убыток. Теперь все деревья стоят в лишаях, а трава — одни сорняки — доходит до колен. Говорят, там снова будет виноградник, но до сих пор ничего не сделали.
— Вот видишь, — ответил он. — Землю нелегко обрабатывать, сама знаешь. Это она уложила тебя в кровать, а меня и Тинче раньше времени свела в могилу. Но если ты любишь землю, тебе не жалко ни пота, ни мозолей, даже если она тебе в убыток. Этот самый убыток никогда не бывает таким, чтобы крестьянин не смог выкрутиться. Поэтому я и сказал, что крестьянин без земли — мякина, точно так же как и земля без крестьянина. И еще одно я скажу тебе: земли без крестьянина нет, и крестьянина без земли нет, они единое целое, как вода и русло, только вместе они — поток или река. Раздели человека: одному — руку, другому — ногу, третьему — туловище. Убьешь ты его этим или нет? А земля, разве можно ее разделить и не убить при этом? С первым куском еще нет, а со вторым и третьим?
Помолчал, потом продолжает:
— На смертном одре отец сказал мне: «Тинче! — Тогда я еще был Тинче, а он — Мартин, только после рождения первенца я стал Мартином. — Тинче, — сказал он, — что бы с тобой ни случилось, не отдавай земли, рана, которую ты нанесешь хозяйству, никогда не заживет, а если их будет слишком много, земля изойдет кровью». Он и сам так поступал. Кроме меня, у него было два сына и три дочери, он никому не оставил земли, даже Липе не оставил. Только возню с приданым да выплатами взвалил на мои плечи, так это на селе обычай и закон такой, хотя иногда и это тяжелая рана для хозяйства. Да ведь я тебе уже рассказывал, как было, когда я после отца стал хозяином, и не один раз, а бог знает сколько.
— Кое-что рассказывал, да скупо. Больше я узнала из твоих разговоров с соседями, с теми ты любил поболтать, а со мной каждое слово для тебя было будто золотая монета, которую жалко истратить.
Наверно, он почувствовал в ее словах упрек.
— Да ведь нам некогда было разговаривать, — говорит. — Ты возле свиней, кур, ребятишек, за стряпней, а я в хлеву, на полях, в винограднике. Когда нам было разговаривать? Ночью в постели? Так ведь даже на сон времени не хватало.
— Странно, что у нас были дети, — язвительно замечает она.
— Это… это у нас получалось мимоходом… ты же знаешь… — говорит он. — А с соседями иначе. За стаканом вина забываешь и о времени, и об усталости. И язык развязывается сам по себе.
Умолкает, задумывается.
— Чертовски трудно было, когда я начал свою битву за землю, — говорит он после недолгого молчания. — Если бы я тогда уступил, Кнезова хозяйства сегодня уже не было бы.
