Элис мучили раскаяние и чувство вины. Она старалась похоронить их здесь, в дюнах, вместе с прочими ошибками молодости. И не станет выкапывать эту историю даже ради того, кому она явно необходима. Похоже, мысль о матери сидит в нем занозой, которую он никак не может вытащить. Элис схватилась за кустик чесночника, легонько дернула и повернула, чтобы освободить корни. Она в этом давно набила руку. Повисло молчание. Слышно было лишь, как шелестит листьями чесночник, который выкапывает Элис, как шумит невдалеке озеро и ухает какая-то птица.
– Даже если вы обо всем узнаете, – наконец произнесла Элис, – что толку?
– Что вы имеете в виду?
– Даже если вы узнаете, что случилось с вашей мамой, это уже ничего не изменит. Что было, то прошло.
– Ну отчего же. Надеюсь, это кое-что прояснит. В ее поступках. К тому же она в беде, а так я, быть может, сумею ей помочь. Судья спит и видит, как бы упечь ее за решетку. Даже в отставку уходить передумал, лишь бы над ней поиздеваться. Почтенный Чарли Браун. Уму непостижимо.
Элис вздрогнула и подняла глаза от чесночника. Положила мусорный пакет на землю. Сняла перчатки – специальные, резиновые, к которым не липли семена. Подошла к Сэмюэлу, широко и неловко ступая в резиновых сапогах.
– Как вы сказали? – спросила она. – Чарли Браун?
– Смешно, правда[35]?
– Ой, – Элис осела на траву. – Только не это.
– А что такое? – удивился Сэмюэл. – Что случилось?
– Вам надо ее срочно спасать, – сказала Элис.
– Вы о чем?
– Ей нельзя здесь оставаться.
– Вот теперь я просто уверен, что вы мне не все рассказали.
– Я его знаю, – пояснила Элис. – Этого судью.
– И что?
– Мы с ним тесно общались – и я, и ваша мама. В университете, в Чикаго.
– С этого надо было начинать.
– Вы должны немедленно увезти ее из города.
– Почему?
– А лучше даже из страны.
– То есть вы советуете мне помочь маме сбежать из страны.
– Я вам не сказала, почему переехала в Индиану. Так вот главным образом из-за него. Когда я услышала, что он вернулся в Чикаго, я тут же сбежала. Я его боялась.
Сэмюэл уселся на траву. Они с Элис ошеломленно уставились друг на друга.
– Что же он вам такое сделал? – наконец спросил Сэмюэл.
– Ваша мама в беде, – ответила Элис. – Судья от нее ни за что не отстанет. Он жестокий и опасный человек. Увозите ее отсюда. Слышите?
– Ничего не понимаю. Судья на нее злится? Но за что?
Элис вздохнула и потупила глаза.
– Нет в Америке опаснее зверя, чем гетеросексуальный белый мужчина, который не получил того, чего хотел.
– Расскажите же мне, что случилось, – потребовал Сэмюэл.
Примерно в метре от левого колена Элис торчал крошечный кустик чесночника который она прежде не замечала: совсем молодые побеги, явно вырос только этим летом, оттого его почти и не видно в траве. Семена даст только на будущий год, но уж тогда обгонит в росте и задушит все растения в округе.
– Я никогда никому не рассказывала эту историю, – призналась Элис.
– Что случилось в шестьдесят восьмом? – спросил Сэмюэл. – Ну расскажите.
Элис кивнула и провела рукой по траве: тонкие стебельки щекотали ладонь. Она решила, что завтра вернется и выполет чесночник. К сожалению, его нельзя просто срезать. Семена могут прорасти и через несколько лет. Он обязательно вернется. Его надо вырывать целиком и полностью. С корнем.
Собственная комната. Собственный ключ и почтовый ящик. Собственные книги. Здесь все было только ее, кроме ванной и туалета. Такого Фэй никак не ожидала. Она и вообразить не могла вонючий общий туалет, как в больнице. Стоялая вода, грязный пол, раковины, усеянные волосами, мусорные корзины с горой носовых платков, тампонов и скомканных бумажных полотенец. Запах прели, как в лесу. Фэй представляла, что под полом кишат дождевые черви и растут грибы. Грязища в туалете была невозможная: прилипшие к мыльницам обмылки окаменели. Один-единственный унитаз вечно был засорен. Слизь на стенах – точно мозги, хранившие воспоминания о каждой из мывшихся здесь девиц. Если всмотреться в розовые плитки пола, думала Фэй, увидишь эволюцию видов: бактерии, грибы, нематоды, трилобиты. Придумать общежитие мог только круглый идиот. Кому еще в голову пришло запереть в бетонной коробке две сотни девиц? Узкие комнатушки, общие душевые, просторная столовая: напрашивалось сравнение с тюрьмой. Не общежитие, а мрачный унылый бункер. Снаружи его бетонный остов напоминал распоротую грудь какого-нибудь мученика: всюду торчали ребра. Все строения на кампусе словно вывернули наизнанку. Иногда Фэй по дороге на лекцию проводила пальцами по шершавой стене, словно усыпанной прыщами, и жалела здания: какой-то чокнутый дизайнер вывернул их внутренности на всеобщее обозрение. Удивительно точная метафора общежития, думала Фэй.
