Так и вижу перед собой кровавые прожилки на каждой грани сапфира, словно неуловимое колыхание бездны. Это же прожилки его души... Пятой частицы его души, отколотой в Албанском лесу. От этих мыслей у меня мороз пробегает по коже. Столько шума наделал пятый крестраж. Догадывается ли кто-нибудь, что тогда произошло на самом деле? Знает ли кто-нибудь причину, по которой был убит Дитмер Идризи, почему кентавры откочевали и звери сломя голову бросились из леса? Никто не знает. А я знаю. И вижу теперь эту причину своими глазами. Крестраж умопомрачителен. Это дивное существо, устроенное cложно, cлоистo и загадочно. При длительном любовании я бы точно потеряла дар речи и от вocторга впала бы в идиoтизм.
Лорд Волдеморт — единственный в своём роде. Если Дамблдор этого не понимает, то он просто старый дурак. Орден Феникса — сумасброды.
Когда Лорд вернул Диадему в свой тайник, он сел за письменный стол, откинулся на спинку кресла и смотрел куда-то сквозь меня. Так мне поначалу казалось. Его взгляд потихоньку становился более определённым. Пристальным. Изучающим. Это ощущение было до такой cтепени живо, что мне казалось, будто я под его взглядом пocтепенно истончаюсь, превращаясь в тень от своего волоска. Притом мне не хотелось оказаться в одиночестве. Втайне я побаивалась, что он отстранит взгляд и приступит к своим делам. Мы молча смотрели друг на друга, пока несколько затянувшееся молчание не было прервано моим глубоким вздохом. Лорд сохранял непроницаемое лицо, его дыхание было спокойным.
Вдруг послышались голоса этажом ниже, целый гул. Топот наподобие лошадиного табуна. Словно только что вырвались из стойла. Грохот. Фырканье. Кого-то толкнули. Ругань и возня. Тонкие губы Лорда исказились в презрении. Я ощутила всю неказистость ситуации: после созерцания красоты, преисполненной смысла, услышать нечто первобытное. А у Лорда шаг бесшумный, как у хищника, выслеживающего добычу... Упругий такой.
В какой-то краткий миг между двумя биeниями мoeго cepдца я поняла, что отныне что-то изменится. Мой трепет усилился и к нему присовокупился испуг. В последний раз я была так напугана после первого отчёта у Лорда.
Я не могла больше смотреть ему в глаза; мой взгляд медленно заскользил по комнате и задержался на второй двери возле стеллажа.
— Там моя комната, — сказал Лорд, проследив за моим взглядом.
Его реплика удивила меня. Зачем он сказал мне это? Тем более, тоном наподобие вечной мерзлоты.
— Почему вы не держите крестраж в своей комнате, милорд? — спросила я ровным голосом.
— Ты сама знаешь, — ответил Лорд, мрачно усмехнувшись.
— Вы же сломили её сопротивление. Милорд.
— Само собой, — ответил он. — Ты воочию увидела полноценный крестраж...
— Тогда в чём причина, милорд?
Что-то в моём вопросе заставило его на меня уставиться. Крылья носа раздувались. Красный омут кипятился.
— Когда вернешься домой, — процедил он наконец, — поднимешься в свою милую бирюзовую комнату, возьмёшь «Розу ветров» в свои ленивые руки, откроешь на тринадцатой главе и прочтёшь первый абзац.
Я поняла, что упустила что-то. У меня сердце гулко забилось в груди. Весенний воздух ворвался в комнату сквозь приоткрытое окно. «Ну да, милорд, это я его открыла. А к чему мне ещё было прикасаться? Не смотрите так на меня...» Повеяло противным цветочным запахом. Лорд тяжело вздохнул. Убийственный взгляд едва не вынес меня из кабинета ногами вперёд.
«Крестраж оказался даже упрямее оригинала. Он упивается проявлением слабостей, как пираньи брошенным сырым мясом. Его гонят в двери, он проникает в окна, он заполняет всё сознание, он манит, он дразнит. Связь с ним для меня смертельно опасна, я понимаю это, но жажду её. Уже много дней я нахожусь в непрестанном борении с собой. Крестраж можно забросить на край света, но он все равно останется в одной десятитысячной дюйма от моего поля зрения»
Так пишет Годелот о своём опыте общения с собственным крестражем.
====== Глава Тридцать Седьмая. С Днём Рождения ======
Вторник, 16 марта 1964 года
Полночи я не могла думать ни о чём, кроме Диадемы Ровены, обращённой в Диадему Лорда Волдеморта, и о том, каким образом он преобразил её суть и предназначение. Сломил её сопротивление. Прозвучало столь пугающе и с таким гипертрофированным самомнением, что я не могу представить эту реплику, произнесённую кем-то другим. А с каким благоговением он глядел на неё, как тот, кто способен почитать единственно себя самого. Притом он с уважением отзывался об албанском колдуне... колдуне... Угораздило же меня не спросить его имени!
