И только когда Тихонов понял, что на дороге сейчас превращается в ледышку самое обыкновенное пиво, его охватил ужас — такой, какого он никогда не испытывал, даже находясь рядом с самыми безнадежными ранеными и больными. Он видел всякое — оторванные ноги, простреленные головы, распадающиеся раковые опухоли; и никогда ему не было так страшно, как в эти секунды, видя перед собой умирающего человека, еще минуту назад мечтавшего выпить пивка в кругу друзей…
Куда–то улетучились все знания врача, оказались намертво забыты неотложные мероприятия. Сергей стоял и смотрел, как несколько человек, отделившись от толпы зевак, кинулись к пострадавшему, перевернули его на спину и принялись оказывать первую помощь. Тихонов абсолютно отрешенно наблюдал за происходящим.
ЭТО БЫЛО УЖЕ СЛИШКОМ. Это просто не могло быть правдой. Сбывались все его страхи и переживания; его жизнь оказалась наполненной «несвоевременными» смертями. Человек, несущий домой три литра пива, не думал о том, чтоб расстаться с жизнью — у него было не выполнено как минимум одно дело, ради которого стоило пожить еще немного. Все–таки три литра — это три литра…
«Хорошо, что они не знают, что я врач», — тягостно подумал Тихонов, равнодушно глядя на то, как чьи–то не очень ловкие пальцы пытались нащупать пульс у умирающего на сонной артерии. Подходить совершенно не хотелось; да и незачем было — один из тех, что добровольно вызвались оказывать первую помощь, поднялся с колен и махнул рукой, следом встали остальные трое. Один из них, встававший последним, снял шапку. И толпа, окружавшая их, поняла, что случилось непоправимое, и загалдела громче. Водитель «Жигулей», с каменным лицом наблюдавший за всем сквозь паутину раздавленного стекла, вышел из машины и сделал несколько нетвердых шагов к трупу…
Тихонов не помнил, как оказался дома. Его словно не существовало те двадцать минут, что он, пошатываясь из сторону в сторону, словно крепко выпивший, шел домой. Не зажигая в коридоре свет и не снимая обуви, он вошел в зал и упал в кресло. Глаза закрылись сами собой; внезапно накатил озноб, мелко застучали зубы, затряслись пальцы. Усилием воли он сумел подавить все это, потом встал, снял дубленку и бросил на пол там, где стоял.
Сейчас он мало чем отличался от водителя «Жигулей», сбившего пешехода. Его жизнь тоже сломалась на самой середине, сломалась неотвратимо, жестоко, будто проверяя Тихонова на прочность. Его взгляды на жизнь и смерть изменились кардинально — в данный момент времени он даже не представлял, что может произойти в следующую секунду с ним самим, как распорядится судьба с его мечтами и планами.
— Только бы не со мной… Нет… Только не со мной, — шептал он, стоя у задернутого шторами окна. — Мы не защищены… Никто.
Он чувствовал, что ломается. Что еще немного, и можно идти и сдаваться в психушку. Сергей абсолютно четко увидел самого себя, лежащего под колесами «Жигулей»; рядом валялся растрепанный портфель с разлетающимися листками ненаписанной кандидатской диссертации; шапка откатилась на несколько метров, волосы трепал холодный зимний ветер, а остекленевшие на морозе глаза упрямо пялились в разбитый экран ноутбука…
— Нет! — закричал Тихонов, дергая штору; струна карниза жалобно пискнула, и половина роскошной портьеры провисла почти на метр. — Я буду жить! ВЕЧНО!
Он вспомнил свои детские представления о вечной жизни — полное недоверие к тем взрослым, что уверяли в обратном, никаких страхов перед неизбежностью, которая казалась если не абстракцией, то реальностью явно недосягаемой и вряд ли когда–нибудь достижимой. Сейчас, по прошествии стольких лет, он вновь, как в детстве, уверял себя в этом — но на этот раз находясь под влиянием жуткого страха, подаренного ему самой судьбой.
Секундой спустя он понял, что ему неудержимо хочется водки. Ноги сами принесли его на кухню, из холодильника была извлечена еще не начатая бутылка «Флагмана». Примерно сто пятьдесят граммов перекочевало из нее в стакан; Тихонов резко выдохнул, выпил, схватил со стола засохший за день кусок хлеба. Сунул его себе в рот, закашлялся.
— Какой черт занес меня в медицину в восемнадцать лет?! Что я тогда мог себе представлять обо всех ужасах этой профессии? Чтобы спокойно относиться к тому, что происходит, я должен иметь железные нервы! А я человек! И я больше не могу!
Тихонов стукнул кулаком по столу и свалил бутылку. Холодная прозрачная жидкость стала, булькая, вытекать на стол. Сергей прищурил глаза и смахнул бутылку на пол; «Флагман» улетел куда–то в угол и не разбился.
— Если Некрос мне не ответит сегодня на все вопросы — я…
Тихонов пока еще не знал, что он сделает, если ему не удастся разрешить все свои проблемы через Интернет. Но он точно знал, что ничем хорошим это не кончится.
