Прегер заставил террориста — молодого, в сущности, парня — встать с колен, ткнул стволом между лопаток и погнал к ближайшему дереву. В это время уже весь взвод автоматчиков вышел из леса, неся на плечах двоих раненых. Солдаты остановились у грузовика и в изумлении взирали на происходящее. Несколько человек молча занялись трупом шофера — накрыли его плащ–палаткой и положили в кузов. К броневику никто подойти не решался — пламя ревело вовсю, охватив и моторный отсек, и все колеса, дым вырывался из открытого башенного люка. В общем, там уже давно было поздно, и ничем нельзя было помочь — ни экипажу, ни тем, кто избежал смерти в первом броневике, чтобы через пять минут сгореть во втором…
Все внимание взвода сосредоточилось на предстоящем расстреле. Прегер уверенной рукой подогнал диверсанта, словно корову, к дереву, повернул лицом к себе и улыбнулся. Парня словно огрели плеткой по лицу — он вздрогнул и прикрыл голову руками. Прегер сделал несколько шагов назад и, глядя террористу прямо в глаза, тихо подозвал Саттера.
— Встать здесь! — он указал стволом револьвера в землю, усыпанную прошлогодними листьями. — Огонь по команде!
— Нет! — испуганно отшатнулся Саттер. — Я не могу! Он пленный! Я подам рапорт!
— Это приказ! — вновь тихим голосом сказал Вальтер, потом проверил наличие патронов в магазине автомата сержанта и отошел в сторону, встав сбоку и примерно посредине от обоих участников — преступника и палача. Поняв, что творится беззаконие, я рванулся к сержанту, поскольку не мог здесь находиться как молчаливый соучастник убийства.
— Саттер, огонь! — крикнул Прегер. — САТТЕР, Я ПРИКАЗЫВАЮ!
Палец сержанта медленно пополз к спусковому крючку… «Он боится, но все–таки выстрелит!» — понял я, и из последних сил прыгнул вперед с криком «Нет!!!“ Мои пальцы достали до чего–то теплого, железного — это был ствол автомата Саттера. А потом грохнула автоматная очередь…
Сержант не видел моего дикого прыжка — весь мир для него сузился до размеров коридора, в котором были только он, его противник и голос лейтенанта Прегера. Он выполнил приказ — нажал на спусковой крючок, но моя рука отвела автоматную очередь. ПРЯМО В ГРУДЬ ВАЛЬТЕРА. Он нелепо взмахнул руками и упал на спину…
Саттер в испуге отшвырнул от себя автомат куда–то в сторону, в пыль дороги, и рванулся к Прегеру. Впрочем, не он один — еще человек пять подбежали, чтобы оказать помощь. На меня никто не смотрел — кроме диверсанта. Он пристально глядел мне в глаза, благодаря за спасенную жизнь, и медленно опускался вниз, сдирая со ствола дерева кору своей жесткой маскировочной курткой. Потом он зарыдал.
Автоматчики придумали для командования свою собственную версию происшедшего — якобы лейтенант Вальтер Прегер закрыл своим телом инженера фон Герхардта, и все в этом духе. Он получил, орден, звание, лечение в Москве… Я посещал его в госпитале, приносил редкие лекарства, фрукты. Он молча принимал мои подношения, думая, что я стараюсь откупиться от своего обещания женитьбы на дочери. Нет, он был не прав — я дал слово, он действительно спас тогда мою жизнь, но… На той дороге, глядя в глаза несчастного молодого парня, чудом избегшего расстрела без суда и следствия, я понял за кого отдаю свою дочь. Мне это напомнило…
— Совершенно верно, — согласно кивнул Каменский. — Лучшие годы фашизма.
Барон, закончив свой рассказ, сидел, обхватив голову руками и раскачиваясь, вперед–назад, что–то бормоча. Сергей разобрал только несколько слов: «Как я мог… Титул… Но Анечку…» Вдруг он странно застонал и выгнулся дугой, словно в эпилептическом припадке. Жадно хватая ртом воздух, он изумленно смотрел перед собой, нашаривая трясущимися руками узел галстука и верхнюю пуговицу рубашки.
В реанимации ничего не смогли сделать, хотя Сергей домчал фон Герхардта до больницы скорой помощи за считанные минуты. «Внезапная коронарная смерть», — констатировал Костя Голубев, выйдя из реанимационного зала с залитым потом лицом — они «качали» барона почти двадцать минут.
Достав водку из шкафа для наркотиков, они постепенно разговорились. Сергей, ни о чем не думая, кроме этой нелепой смерти, машинально выпил граммов тридцать водки, закашлялся и отключился от неумолкающего Голубева, хотя до него доносились обрывки его монолога:
— …Мы ведь его двадцать минут завести пытались, потому что фамилия — ого–го! А был бы бомж из–под забора — на него даже укол врачам жалко. Я вот что скажу — если у тебя кто из родных сюда загремит, бери жратвы на неделю, раскладушку, и живи с ним тут, только тогда он отсюда выйдет. Ведь всем наплевать… А ты хоть сестру подгонишь, капельницу сменишь, а если что — и «покачать» сумеешь, пока врачи не протрезвеют…
Сергей вертел в руках стакан, не понимая, о чем говорит Костя.
— … Ты думаешь, я такой жизни хотел? Пить, курить, и в вену после этого с шестого раза попадать? А помнишь нашу, общаговскую? «Получим диплом, гоп–стоп дуба, рванем в деревню…» Ведь во что–то верили сначала…
— Я и сейчас верю, —Вдруг дошел до Каменского смысл сказанного Голубевым.
