— Жилец с первого этажа. Как я сказал, я читал утренние газеты… Так он был объектом любопытства вашей жены?
— Да.
— Было ли ее любопытство удовлетворено?
— Если вас интересует, были ли их отношения близкими, я не знаю. Не думаю… Не уверен…
— Имелась ли у него возможность раздобыть почтовую бумагу и конверты Бэнса?
— Да, сколько угодно.
— К нему мы вернемся позднее.
Вулф поднял глаза на стенные часы и слегка передвинул кресло.
— Теперь вы сами. Нет, я не собираюсь вас допрашивать. Мне важно узнать, насколько глубока та яма, в которую вы угодили, а для этого необходимо в точности выяснить, что именно вы отвечали на вопросы полиции. Я не спрашиваю, где вы находились в понедельник днем, потому что если бы у вас имелось алиби, вы бы не обратились ко мне. Почему вы переехали в гостиницу две недели назад, как вы это объяснили полиции?
— Сказал им правду. Я должен был окончательно решить, что делать дальше. Видеть и ежедневно слышать мою жену, соприкасаться с нею… это стало непереносимым.
— Ну и вырешили, что надо делать?
— Да, я решил попробовать убедить ее завести ребенка. Я подумал, что материнство, возможно, заставит ее… заставит ее измениться. Я отдавал себе отчет в том, что у меня не будет уверенности, мой ли это ребенок, но другого выхода я не видел. Вот что я сказал в полиции, но это не было полной правдой. Мысль о ребенке была лишь одной из тех, что приходили мне в голову, и я сразу же ее отбросил, потому что понимал, что не смогу привязаться к ребенку, не будучи уверенным, что я его отец. Так что на самом деле я ничего не решил.
— Но вы же звонили ей шесть раз за период от четырех часов дня понедельника до десяти часов утра вторника. Зачем?
— Что я сказал в полиции? Хотел видеть ее, уговорить в отношении ребенка.
— А в действительности?
— Чтобы услышать ее голос…
Кирк сжал кулаки и опустил их на колени:
— Мистер Вулф, вы не понимаете, я был к ней привязан, прикован. Вы можете меня жалеть или смеяться надо мной, мне безразлично. Я хочу быть с вами совершенно откровенен. Я был от нее без ума, и я на все закрывал глаза, пока мне хватало сил. Я был как одержимый, знаете ли вы, что это такое? Слава богу, это не повлияло на мои умственные способности, я не утратил навыков работы и хорошо выполнял свои служебные обязанности, я даже мог разумно рассуждать о ней, но только теоретически. Однажды мне пришло в голову, что единственное, что разрешило бы все проблемы, это — убить ее. Я понимал, что не в состоянии это сделать, но все остальное было даже не полумерами, а настоящим самообманом, поэтому я желал бы иметь достаточно решимости…
Он сжал и разжал кулаки:
— Я не видел ее и не слышал ее голоса целых две недели, это стало непереносимым, и я решился позвонить. После того, как на шестой звонок я не получил ответа, я вошел и поднялся наверх на лифте, намереваясь воспользоваться собственным ключом и наверху, но не воспользовался. Просто не мог. Она могла быть дома и… и не одна. Я ушел. Я купил себе по дороге в баре спиртного, но не стал его пить. Мне хотелось знать, на месте ли ее вещи, и я подумал о том, чтобы позвонить Джимми Бэнсу, но в итоге вместо этого позвонил в полицейское управление. Даже если бы они нашли ее в обществе какого-нибудь…
Раздался дверной звонок, я пошел открывать, снова решив, что явился Бэнс, и опять ошибся. Это была девушка или молодая женщина, у которой были глаза, которые до этого я видел только дважды, один разу мужчины, второй — у женщины.
У меня имеется привычка с течение пяти-десяти секунд разглядывать любого незнакомого человека, появившегося на нашем крыльце, пользуясь преимуществами нашего одностороннего дверного стекла, а потом «прикреплять к нему ярлык», чтобы в дальнейшем проверить, насколько я был близок к истине. Изнутри все видно ясно, снаружи наше стекло совершенно темное, но эта женщина могла через него видеть. То есть таково было выражение ее глаз, когда она стояла к лицу передо мной. Вообще-то глаза у нее были красивые, светло-карие, но поскольку они вызвали у меня неприятные воспоминания, связанные с теми двумя прежними обладателями подобных глаз, они мне тоже показались злыми.
Я отворил дверь.
— Прошу извинить меня, — сказала незнакомка, — полагаю, что мистер Кирк здесь? Мистер Мартин Кирк?
Что за чертовщина! Не могли же они посадить ему на хвост женщину-детектива, но даже если бы и надумали, она не могла работать в полиции с ее привлекательным личиком и нежным голоском. Но вот она стоит передо мной и задает такой вопрос.
— Извините вы меня, — сказал я, — но что вас заставляет думать, что он здесь?
— Куда же он девался? Я видела, как он сюда вошел, но не видела, чтобы он выходил.
— Значит, он здесь. И?
— Будьте любезны, скажите мне, чей этот дом? Кто здесь живет?
— Ниро Вулф. Это его дом, и он в нем живет
— Какое странное имя. Ниро Вулф? Чем он… он адвокат?
Намеренно или интуитивно, она держалась очень хорошо. Если первое, то я с удовольствием опишу эту сцену Вулфу и посмотрю, как он скривится.
— Нет.
Этого ей вполне достаточно.
— Мистер Кирк олл-райт?
