«– Так, – сказал я. – Твой муж – дурак.– Почему? – спросила жена. – Что ты такого сделал?Я смотрел с третьего этажа гостиницы. В свете фонаря под окнами прошел человек.– Это он. Два дня назад…»
– Так, – сказал я. – Твой муж – дурак.
– Почему? – спросила жена. – Что ты такого сделал?
Я смотрел с третьего этажа гостиницы. В свете фонаря под окнами прошел человек.
– Это он. Два дня назад…
Два дня назад кто-то зашипел на меня из соседней подворотни:
– Сэр! Это важно! Сэр!
Я обернулся в темноту. Какой-то заморыш. Голос – жуткий-прежуткий.
– Если б у меня был фунт на билет, мне бы дали работу в Белфасте!
Я колебался.
– Отличную работу! – продолжал он торопливо. – Хороший заработок! Я… я вышлю деньги по почте. Только скажите, кто вы и где остановились.
Он видел, что я – турист. Промедление меня сгубило, обещание вернуть деньги – растрогало. Я хрустнул бумажкой, отделяя ее от пачки.
Человек встрепенулся, как ястреб.
– Будь у меня два фунта, сэр, я бы поел в дороге.
Я вытащил вторую.
– А на три мог бы забрать жену – не оставлять же ее здесь одну-одинешеньку.
Я отсчитал третью.
– А, была не была! – вскричал человечек. – Какие-то жалкие пять фунтов, и мы будем жить в отеле, а не на улице, тогда уж я точно найду работу!
Что за воинственный танец он исполнял, притопывая, охлопываясь, кося глазами, скалясь в улыбке, причмокивая языком.
– Господь отблагодарит вас, сэр!
Он побежал, унося мои пять фунтов.
На полпути к гостинице я сообразил, что он не записал мое имя.
– Черт! – крикнул я тогда.
– Черт! – вскричал я сейчас, глядя в окно.
Потому что в прохожем под фонарем я узнал человека, которому третьего дня надлежало уехать в Белфаст.
– А, я его знаю, – сказала жена. – Он ко мне сегодня подошел. Просил денег на поезд до Голуэя.
– Ты дала?
– Нет, – просто отвечала жена.
Тут случилось самое худшее. Демонический нищий поднял голову, увидел меня и – провалиться на этом месте! – сделал нам ручкой.
Я чуть было не помахал в ответ. Губы скривила болезненная усмешка.
– До того дошло, что не хочется выходить из отеля, – пробормотал я.
– Действительно холодно.
Жена надевала пальто.
– Нет, – сказал я. – Дело не в холоде. Дело в них.
Мы снова взглянули в окно.
Ветер гулял над мощеной дублинской улицей, разнося копоть от Тринити-колледжа до Сент-Стивенс-Грин. За кондитерской застыли двое. Еще один торчал на углу – бороденка заиндевела, руки в карманах ощупывают скрытые кости. Дальше в подворотне притаилась груда газет: если пройти мимо, она зашевелится, словно стая мышей, и пожелает вам доброго вечера. У самого входа в отель горячечной розой высилась женщина, прижимая к груди загадочный сверток.
– А, попрошайки, – протянула жена.
– Не просто попрошайки, – ответил я, – а люди на улицах, которые становятся попрошайками.
– Как в кино. Темно, все ждут, когда появится герой.
– Герой. Черт возьми, это про меня.
Жена всмотрелась в мое лицо.
– Ты же их не боишься?
– Да нет. Дьявол. Хуже всех – та женщина со свертком. Это стихийная сила. Сбивает с ног своей бедностью. Что до остальных – ну, для меня это большая шахматная партия. Сколько мы уже в Дублине? Восемь недель? Восемь недель я сижу за машинкой, изучаю их распорядок дня. Когда они уходят на обед, я тоже устраиваю себе перерыв – выбегаю в кондитерскую, в книжный, в театр «Олимпия». Когда подгадаю точно, обходится без подаяния, не возникает порыва затолкать их к парикмахеру или в столовую. Я знаю все потайные выходы из гостиницы.
– Господи, – сказала жена. – Тебя довели.
– Да, и больше других – нищий с моста О’Коннела.
– Который?
– Который?! Это чудо природы, ужас. Я люблю его и боюсь. Увидеть его – не поверить своим глазам. Идем.
Дух лифта, сотню лет живущий в нечистой шахте, двинулся вверх, волоча постылые цепи. Дверь открылась со вздохом. Кабина застонала, словно мы наступили ей на желудок. Разобиженный призрак пополз к земле, унося нас в своей утробе.
Между этажами жена сказала:
– Если сделать нужное лицо, нищие к тебе не пристанут.
– Лицо, – терпеливо объяснил я, – у меня мое. Оно из Яблока-в‑Тесте, штат Висконсин, Сарсапарели, Мэн. «Добр к собакам», – написано у меня на лбу. Я выхожу на пустую улицу, и тут же из всех щелей лезут любители дармовщинки.
– Научись смотреть мимо них, – посоветовала жена, – или насквозь. – Она задумалась. – Хочешь, покажу?
– Показывай.
Я открыл дверь лифта. Мы прошли через вестибюль отеля «Ройял хайберниен» и сощурились в прокопченную ночь.
– Святые угодники, помогайте, – пробормотал я. – Вот они, подняли головы, сверкают глазами. Чуют запах печеного яблока.
– Догонишь меня у книжного через две минуты, – сказала жена. – Гляди!
– Постой! – крикнул я, но было уже поздно.
Жена сбежала по ступенькам.
Я смотрел, расплющив нос о стеклянную дверь.
Нищие на углу, напротив, возле отеля, подались телами к моей жене. Глаза их горели.
Жена спокойно взглянула на них.
Нищие медлили, переминаясь с ноги на ногу. Потом их кости застыли. Губы обмякли. Глаза погасли. Сердца упали.
Было ветрено.
Перестук жениных каблучков – цок-цок, словно маленький барабанчик, – затих в проулке.
Из подвала слышались музыка и смех. Я подумал: сбежать вниз, принять глоточек для храбрости?
К дьяволу! Я распахнул дверь.
