Посоветовавшись в комендатуре Кремса, мы пришли к выводу, что приглашать священника к себе, к тому же старого и больного, не гуманно, и решили навестить его на дому.
Из вежливости предварительно позвонили ему по телефону. Он согласился сейчас же принять нас.
Пригласив с собой девушку, работавшую в комендатуре переводчицей, я с волнением и надеждой пошел к машине.
Вот и металлическая решетка забора, фигурная кнопка звонка. Я мягко нажимаю. Несколько секунд спустя в конце аллеи вырастает сухощавая фигура старика в монашеской рясе.
— Вы к патеру? — спрашивает старик. — Из комендатуры?
Я молча киваю головой. Он открывает калитку и жестом
приглашает войти.
Идем по длинной виноградной аллее. Листья винограда, омытые недавним дождем, дышат свежестью. Обсыхающие гроздья сирени рассыпали свои растрепанные косы по зеленым ветвям.
Подходим к террасе, поднимаемся по ступенькам, идем через гостиную и библиотеку. Повсюду чистота, идеальный порядок. Монах открывает последнюю дверь, просит разрешения впустить нас.
«Входите, входите, — доносится из глубины комнаты слабый старческий голос.
Мы входим в кабинет, по широкой ковровой дорожке подходим к огромному столу, за которым в глубоком кресле, слегка наклонившись вперед, восседает чисто выбритый старичок с голубыми глазами и длинной курчавой шевелюрой.
Его живые глаза остановились на нас в ожидании.
Я слегка поклонился, он ответил едва заметным движением глаз. Мы сели.
— Простите, отец, за беспокойство, но нас привела к вам обязанность выяснить судьбу наших соотечественников. Ведь в тюрьме Штайн, наряду с немцами и австрийцами, были казнены представители и других народов — русские, украинцы. Архивы, как известно, в большинстве уничтожены. Мы ищем многих погибших, и для кас було бы весьма полезным ваше содействие…
— Я служу господу богу, — ответил священник, — и от лика господнего, по долгу своему, обязан облегчать людям и горести и страдания. Но русских в тюрьме Штайн было мало, и появились они лишь после 1942 года.
— Простите, отец, — нашелся я, — нас очень интересует судьба русского полковника эмигранта, казненного в этой тюрьме в конце 1935 года. Полковника Ра£евского, — назвал я первую пришедшую на ум фамилию из романа Льва Толстого.
Священник удивленно поднял брови, затем медленно повернулся к массивному сейфу, стоявшему здесь же, у его кресла. Открыл дверцу и достал толстую книгу в кожаном переплете, с тисненным на нем небольшим бронзовым крестиком, и углубился в чтение.
— Раевский, — бормотал он, — в конце 1935 года. Так — вот, начнем с сентября, даже с августа.
И он, не торопясь, начал перечислять даты, фамилии. В этот момент я нажал кнопку портативного магнитофонного устройства, купленного «на всякий случай» в одном из австрийских магазинов в Вене. Я нес его в руке, а когда сел, положил на колени.
Священник медленно называл имена казненных. Шесть фамилий за август, четыре за сентябрь… С волнением и тревогой я ждал дальнейшего.
— В октябре только три, — продолжал он, — = Зандинг Фриц, Брунер, Мориц Вольфганг.
Дальше я уже ничего не слушал, про себя повторял и повторял: Зандиг Фриц, Брунер Вальтер, Мориц Вольфганг. Зан- диг Фриц, Брунер Вальтер, Мориц Вольфганг… Ведь может случиться так, что магнитофон не сработает…
Священник доставал новые книги, что-то говорил, девушка переводила, записывала…
— Я, кажется, не вполне удовлетворил вас, — очнулся я от обращенных ко мне слов священника, — но Раевского придется поискать в другом месте. А может быть, господь бог избавил его от казни. Бог всемогущ и вездесущ!
С этими словами он поднял голову к потолку и перекрестился.
— Что вы, — возразил я, поднимаясь со стула. — Мы вам очень признательны за помощь. Благодарим вас и желаем вам доброго здоровья.
— Благодарите господа бога, — едва слышно изрек священник.
Все мы — слуги его…
Я поклонился. Он ответил угасающим взглядом. Мне показалось, что он заснул.
Тихо, почти на цыпочках, мы вышли из полутемного кабинета. Солнце брызнуло нам в лицо ярким, веселым светом.
Едва мы сели в машину, как я достал свой маленький блокнот и записал в него столь дорогие для меня фамилии. Я был уверен, что не ошибся, хотя в запасе была еще и магнитофонная лента.
Сидя в машине, я мысленно подводил итоги. Что же, для начала, как будто неплохо. Зан… теперь уже стал Зандиг Фриц. Брун — Брунер Вальтер, Мор — Мориц Вольфганг.
Кто же из них? Я понимал, что мне предстоят еще новые трудности, новые взлеты и падения, радости и печали. Иначе и не могло быть впереди поиск. Итак, сын одного из трех — враг, и я должен найти его. Теперь, когда в Штайне работа была окончена, я обдумывал способы проникновения в город Пфарверфен — в американскую зону Австрии. Только там можно было выяснить, кто из трех казненных работал врачом городской больницы в 1935 году. Узнав отца, найдем сына.
Вечером, проезжая в автомашине по улицам Штайна, я встретил дворника тюрьмы Мюллера в безлюдном месте и предложил подвезти его. А когда подъехали к моей квартире в Кремсе, пригласил старика к себе.
