В те дни по улицам Парижа бродил Жан-Жак Ламарк, друг и ученик архетипического коммуниста Амадео Бордиги. Он был зачарован происходящим, хотя, может быть, и видел в событиях мая не совсем то, что видели в них другие. Он словно проникал своим пытливым взглядом сквозь толщу времени, обладая поразительной способностью видения текущих событий. Он останавливался на всех углах, где собирались шумные толпы, и внимательно прислушивался к тому, что говорят люди. Нет, он не ждал и не искал появления великих людей, готовых возглавить пришедшие в движение инертные массы, чтобы повести их за собой в нужном направлении. Еще менее он стремился к такой роли сам, и поэтому, разговаривая с людьми, он никогда не пытался их в чем-то переубедить, склонить на свою сторону, заставить принять свою точку зрения. Бордига говорил, что следующая революция или будет анонимной, или ее не будет вообще. Самоназначенных великих людей, вроде своего бывшего однопартийца Муссолини, он саркастически называл «хлопоглазами»[9]. Еще в пятьдесят третьем году тысячам итальянцев, надеявшимся, что когда-то «должен прийти Усач», он язвительно указывал, что Сталин так и умер, не предприняв долгожданного блицкрига в Италию. Он говорил тогда, что превращение рабочего класса в стадо овец, только и ждущих нового пастуха, достигло своего апогея. Продолжая восхищаться Лениным до конца своей жизни, он, тем не менее, неустанно боролся с культом гениального мессии, контрпродуктивным для любой революции, «как говорит о том и сам христианский миф». Ведь о чем говорил Христос своим апостолам, грустным и потерянным, когда он сообщил им, что вновь покидает их, чтобы вернуться к Отцу? Он сказал им: «Для вас было бы слишком просто видеть меня во плоти, веря, что я могу все, пока терплю физические страдания от врага. Но только когда я покину вас, снизойдет на вас и на толпы всего мира Святой Дух, невидимый и неощутимый. И тогда миллионы смиренных сей земли, облеченные силой Святого Духа, одолеют превосходящие силы врага, без плотского вождя». Бордига объяснял, что христианский миф на деле говорил о громадной социальной силе, дремавшей в массах, готовой бесповоротно изменить античный рабовладельческий мир. Удобно было всем, когда Учитель повергал в трепет и вынуждал всех вокруг умолкнуть, творя чудеса, излечивая больных, воскрешая мертвых, заставляя оружие выпасть из рук врага. Но когда он ушел, апостолам предстояли их собственные деяния. Точно так же рабочие победят только тогда, когда поймут, что «никто не придет» спасать их. Ожидание мессии или гения, вполне приемлемое для Петра, становилось лишь убогим прикрытием собственного бессилия для марксиста XX века.
Ламарк почувствовал, что живет полной жизнью, внезапно став очевидцем пробуждения громадной социальной силы, дремлющей в массах капиталистического общества. Словно бы некая исконная человеческая естественность, до тех пор тщательно подавляемая и вытесняемая, вдруг безудержно выплескивалась наружу, на тенистые улицы Парижа. Он сознательно старался ни во что не вмешиваться и своей задачей считал прислушиваться к гулу голосов, чтобы как можно лучше понять этот феномен, до тех пор остававшийся скрытым и непостижимым, различить в нем грядущее и даже происходящее. Поэтому он лишь изредка появлялся в Сансье и лишь с большим трудом знакомым Ламарка из «Призрака Европы» удалось уговорить его составить небольшой текст для листовки, которую они распространили 23 мая.
