После затянувшегося прощания, полуторка, скрипя и кряхтя, сорвалась с места. Кто-то громко вздохнул за спиной Фахернисы. Тяжко, протяжно…
А Бибинур стояла, вытирая слёзы вышитым белым платком. Как и другие, такие же матери, чьи дома опустели вмиг, чьи души осиротели за раз. Какая беспощадная, злая, да жадная эта женщина – война.
***
На набережно-челнинских разработках торфа трудились многие из близлежащих районов и деревень. Фахерниса стояла и смотрела, выпучив карие глаза: сколько же тут было подростков. В одном ряду со взрослыми женщинами – девушки, девочки, мальчики. Худенькие как ниточки руки и ноги, невысокий рост. От мужчины у мальчиков только штаны, и то, залатанные-перелатанные. Словом, дети, да и только.
– Здравствуйте, товарищи! Будем знакомы, я Мария Ильинична Зиновьева – бригадир вашего рабочего отряда. Много говорить не буду, в войну важны не слова, а наши дела, наш вклад на пути к победе над проклятыми фашистами! Так будем же бить врага, помогая фронту своим трудом, товарищи! Торф как никогда важен нашей Родине, когда в стране перебои с углём, по вине треклятых оккупантов!
Товарищ Зиновьева говорила пылко, по существу. Даже алый платок поверх светло-русой головы словно призывал всех к борьбе за родные земли. А после, проникшихся воодушевляющими речами народ повели к баракам, которые должны были заменить им родной дом на шесть-семь месяцев. Стены времянок были тонкие, кое-где отсыревшие от протекающей крыши, пахло копотью от небольшой буржуйки и чувствовался неуютный холод. Этот холод они испытали на себе в первую же ночь, когда мокрые, продрогшие до самых костей ввалились в бараки. Еле стянув с ног сырую обувь, шерстяные носки, брюки, а также панталоны, женщины молча легли под худые одеяла в тонких сорочках. Хватило их ненадолго. Несмотря на жарко горящий огонь в печке, все до последнего человека дрожали и стучали зубами как очумелые. Первой выскочила из постели Фахерниса. Надев на себя единственную смену одежды и укутавшись в старую шаль, она юркнула снова под одеяло – сжалась под ним, пытаясь сохранить ускользающее тепло. Так и уснула.
Дни шли, тянулись похожие один на другой. Солнце светило ярче, погода радовала ласковым теплом. Но ночи оставались всё такими же суровыми, недружелюбными. На голодный желудок уснуть не получалось, а когда сон побеждал, подходило время идти на работу. И вот, ты снова стоишь по грудь в ледяной гидромассе, с топором в руке, очищая проход к торфоносным каналам. Другая бригада так же в воде нарезала пласты торфа в кирпичики, которые выносила в огромных корзинах на берег. Потом, эти семи-восьми килограммовые кирпичики детскими руками укладывались в «карточные домики» для просушки. И никто не уходил с работы пока не выполнит свой план: триста кирпичиков торфа в день! После тяжелого труда, вгрызаясь в свой единственный за день двухсотграммовый брусочек горького чёрного хлеба, кажется, что сходишь с ума, хочется сбежать отсюда далеко-далеко. Но Фахерниса, как и другие торфяницы, скрипела зубами, терпела. Ведь тем, кто сейчас на фронте хуже чем им. Поэтому трудись, Фахерниса, работай, превозмогая всё на своем пути! За победу, за близких, что проливают кровь в бою!
– Русалочки мои, милые! – говорит ласково Мария Ильинична, когда видит, что работницы еле стоят на ногах. – Девочки мои, ещё немного, родные, – и идёт в ту же топь, где все копошатся. Иногда ласка не действует. Тогда, бригадирша снова рассказывает пропаганду, даже просто кричит бранными словами. И снова все идут выполнять план, укреплять тыл.
А сегодня, Фахерниса сделала открытие. Уже второй месяц у нее не было крови.
– Это потому, что питаешься худо. Посмотри, ведь на лице только глазищи остались. Вернешься домой, отъешься – придут они, дни эти, – успокаивает девушку соседка по койке, сорокалетняя кряшенка тётя Таня.
Домой… Быстрее бы вернуться, увидеть маму…
Хочется её супа с крапивой, тепла и забыть о войне, торфе, Марии Ильиничне Зиновьевой…
Домой, домой, домой! Только не время ещё. Нужно перетерпеть оставшиеся четыре месяца и тогда… всё будет хорошо. Так терпи же, Фахерниса, работай!
Без тёти Тани было бы невыносимо. Таня, как опытная торфушка, уже работавшая до войны на торфяниках, помогала Фахернисе советами как сберечься от нещадно кусавших их комаров и слепней в адскую летнюю жару. Именно благодаря ей, девушка уставала меньше чем другие, чему была благодарна новой знакомой.
Русалочьи дни так и тянулись в торфяниках кашей на воде, хлебом по карточкам, двенадцатичасовой рабочей сменой и беспокойным сном в пять-шесть часов. Но было и хорошее. Таня стала для Фахернисы близкой подругой, наставницей. Лёжа на соломенных матрасах в душном, сыром бараке, они шепотом рассказывали друг другу о своих семьях, о домашней стряпне, разговаривали о войне, всяких женских глупостях и… мечтах.
