В Нюрнберг съехались врачи с разных концов света на консилиум. Советский Союз представляли Краснушкин, Сепп и Куршаков. Меня отправили с ними в качестве переводчицы.
Экспертиза должна была состояться в зале тайных нацистских заседаний. Это был черный, мрачный зал, в котором сиденья располагались амфитеатром с 2-х сторон. В середине, выдвинутая вперед, была центральная прямоугольная ложа. Напротив, на сцене был экран. Всех попросили ничем не выдавать своего присутствия, не кашлять, не чихать. Затем потушили свет, и на экране нескончаемой чередой пошли нацистские фильмы. Маршировали парады, сжигались на кострах книги, проводились огромные митинги, исступленно кричали нацисты «Хайль!», одерживались победы, гремели ликования… Везде и всюду, в полном блеске своей былой карьеры фигурировал, чуть ли не центральной персоной, Гесс.
Когда в зале было темно и фильмы шли, Гесса впустили в ложу. Через некоторое время, дав ему возможность увлечься воспоминаниями и погрузиться в былое, на него был неожиданно направлен яркий луч света. Идея заключалась в том, чтобы застать выражение его лица врасплох. На лице Гесса, однако, не оказалось никакого выражения… Как я поняла, эксперимент завершился неудачей. В дальнейшем переводить совещания врачей и медицинских экспертов мне не довелось. Как известно, Гесс сам объявил себя нормальным, очевидно, когда понял, что ему удастся сохранить себе жизнь.
Первые недели в Нюрнберге были поглощены переводом протоколов допросов, проведенных американскими следователями. Получали мы, как правило, «слепые» копии, часто почти неразборчивые. Мы буквально ломали себе глаза. Помню, я обратила внимание на то, что в целом ряде случаев следователи предоставляли возможность подсудимым «улизнуть» от прямого ответа, не припирали, как говорится, их к стенке. Иногда вопросы следователей и их реакция приоткрывали лазейку, которую подсудимые, естественно, использовали.
Ко времени начала наших допросов все подсудимые поступили в распоряжение наших следователей в достаточной степени «препарированными», «подготовленными» и «выжатыми».
Что я могу, по прошествии стольких лет, сказать о нашем руководстве?
Первое время моим «самым непосредственным» начальником был полковник [Сергей] Пирадов* – типично «восточный» человек, заставлявший нас много, без устали работать, державший нас вокруг себя, как цыплят наседка. По непонятным причинам, в «Гранд-Отеле» он не разрешал нам, переводчицам, танцевать с представителями советской делегации. Только с иностранцами. Очевидно, это входило в рамки его понятий об установлении дружбы, но совершенно противоречило нашим, в частности моим, устремлениям. Иностранцы танцевали в стиле, для нас непривычном, мы их стеснялись. В то же время в советской делегации были такие великолепные партнеры, как Павел Гришаев и фотокорреспондент Халдей. Халдей носил морскую форму и танцевал «по-морскому», покачиваясь из стороны в сторону, как палуба корабля.
