Адвокаты, все как один, обернулись к Серватиусу, а Серватиус, казалось, еще несколько мгновений оставался в состоянии блаженной истомы. Но при этом глаза его сузились, лоб наморщился, и только данное обстоятельство выдавало, что Серватиус мучительно пытается найти выход из щекотливой ситуации. Может, советский обвинитель блефует? А если нет? Паулюс в качестве свидетеля на Нюрнбергском процессе – это скандал и провал всей точно выстроенной защиты. Как быть?
Наконец, не сгоняя улыбки с лица, адвокат вскочил и сделал знак рукой.
– Господин председательствующий, защита отказывается от своего требования. Думаю, допрос свидетеля Паулюса не нужен, и мы можем перейти к следующему пункту повестки дня.
Серватиус наблюдал, как лорд Лоренс склонился к судье Биддлу, представлявшему Соединенные Штаты Америки. Они негромко переговаривались, Биддл листал тяжелую тетрадь и ногтем отчеркивал строки; Лоренс покачивал головой, стекла его очков отражали убористый текст.
Судья от Советского Союза Никитченко и его напарник Волчков невозмутимо глядели на немецкого адвоката, и казалось, будто происходящее их не касается вовсе.
Волгин вбежал на балкон в тот момент, когда лорд Лоренс наклонился к микрофону и размеренно произнес:
– Суд считает необходимым выслушать показания свидетеля обвинения.
«Катастрофа», – единственное, что подумал Волгин, услыхав сдержанно-чеканный голос председателя.
Он потерял время, пока пытался отыскать Мигачева в советском секторе Дворца правосудия. Переводчица Маша сказала, что он у Руденко. Волгин помчался к кабинету главного обвинителя, но дверь была заперта. Пробегавший мимо клерк сообщил, что Руденко уже отправился на заседание.
Волгин бросился к основному входу в зал, но был остановлен охраной. Он и впрямь являл собой неподобающее для суда зрелище; но переодеваться времени не оставалось, да и не во что было и негде. Пришлось прорываться на балкон.
Издалека, с высоты, Волгин не сразу опознал затылок начальника. Мигачев сидел рядом со столом советской делегации не шевелясь.
Руденко обернулся и кивнул полковнику. Тот поднялся с места и огляделся, будто искал кого-то, возможно, именно его, Волгина.
Капитан попытался было сделать знак рукой, но перед ним тут же выросла могучая фигура американского солдата:
– Сядьте, сэр.
– Я должен предупредить…
Солдат был непреклонен.
– Сядьте или выйдите вон! – резко предупредил он.
Мигачев тем временем покинул гостевую зону и двинулся, казалось, к выходу, но затем изменил траекторию и направился к двери в глубине зала, за кабинками переводчиков, которые застыли в ожидании, как и все присутствующие.
Волгин в отчаянии провожал его взглядом. Теперь предупредить полковника о случившемся не было никакой возможности. Да и поздно.
Мигачев что-то шепнул караулу у двери и встал слева; на какое-то время повисла пауза; слышно было, как зашелестела бумага в руках секретаря. В абсолютной тишине этот звук казался настолько громким, что секретарь огляделся по сторонам, виновато опустил глаза и замер.
Дверь отворилась. В зал вошел высокий, худой человек в гражданском костюме. Он бросил быстрый взгляд на скамью подсудимых, на судей, затем прошествовал к свидетельскому месту. Клерк в военной форме протянул ему наушники, вошедший беспрекословно подставил голову.
Подсудимые в замешательстве стали переглядываться меж собой. Геринг откинулся на спинку скамьи и надменно скрестил руки на груди.
С верхотуры Волгин не мог различить черты лица вошедшего. Он стремительно наклонился к американцу, изучавшему происходящее через бинокль.
– Можно? – выпалил он и, не дожидаясь ответа, выхватил прибор из рук американца.
Изображение в бинокле было размыто: по-видимому, американец страдал близорукостью. Волгину пришлось повозиться, прежде чем силуэт в окулярах принял четкие очертания. Пытаясь усмирить прерывистое дыхание, Волгин жадно всматривался в лицо человека у свидетельской трибуны. Он видел это лицо не раз – в кинохронике, на газетных фотографиях. Сомнений быть не могло – перед судьями стоял не кто иной, как фельдмаршал Паулюс.
Это было похоже на сон. Пришествие с того света! Только что, распластавшись в мокром снегу на берегу водоема, Волгин тряс за плечи убитого, чьи черты уже были искажены печатью смерти. В горячечном своем состоянии Волгин не вглядывался в мертвеца, да и зачем? А сейчас начал припоминать, что мертвец, пожалуй, не очень-то был похож на Паулюса, которого печатали на фотоснимках. Только глаза – усталые, с набрякшими веками, были те же. А вот подбородок был тяжелый, грубо срубленный, и в нем не было аристократической точености. Да и мясистый нос был слишком велик.
– Представьтесь, пожалуйста, – раздался под сводами зала размеренный голос лорда Лоренса.
– Меня зовут Фридрих Паулюс, – прозвучал ответ.
– Прошу повторить слова присяги.
Свидетель кивнул.
– «Перед лицом Бога Всемогущего, – нараспев стал зачитывать Лоренс, – клянусь говорить правду, только правду, ничего, кроме правды…»
Паулюс поднял правую руку.
– Клянусь.
По залу прокатился шепоток.
