Кстати, о молотке. В первые дни процесса этот инструмент лежал на столе возле председательского кресла. Привез его с собой американский судья Фрэнсис Биддл. Молоток этот, как рассказывали, был в определенном смысле историческим: его использовали на выборах Франклина Рузвельта губернатором штата Нью-Йорк. Рузвельт долго хранил этот дорогой ему сувенир, но потом подарил Биддлу. Последний где-то в глубине души таил надежду, что его могут избрать председателем Международного трибунала и захватил молоток с собой, Когда же оказалось, что председательствовать будет лорд Лоренс, американец сделал красивый жест и преподнес ему эту историческую реликвию (надо полагать, на время процесса). Случилось это перед открытием первого судебного заседания — 20 ноября 1945 года. Но, увы, председательский молоток просуществовал всего два дня. Узнав историю этого инструмента, его «увели» журналисты, скорей всего, американские. Биддл длительное время был безутешен, но Лоренс пережил происшедшее без заметного волнения.
Как председательствующий сэр Джеффри Лоуренс особенной активности в ходе судебных заседаний не проявлял. Он резонно считал, что для этого у него будет достаточно возможностей на другой стадии судебного разбирательства, когда в совещательной комнате придется решать судьбу подсудимых… Лоуренс строжайше следил за тем, чтобы во всех деталях соблюдались Устав и регламент трибунала.
Любопытно, что даже Герман Геринг, которого трудно было заподозрить в особых симпатиях к нюрнбергскому суду, в интервью корреспонденту «Ассошиэйтед Пресс» заявил:
— Я имею полнейшее и неограниченное доверие к членам Военного трибунала. Председатель ведет заседания примерным образом и показывает, что он стоит выше партий. Это заявление звучит особенно любопытно в наши дни, когда уже сделано столько попыток оскорбить судей Международного трибунала, обвиняя их в пристрастности, в нарушении элементарных норм правосудия.
Еще в ходе процесса некоторые органы печати сетовали на то, что судьи якобы без нужды затягивают дело, несмотря на очевидную ясность и доказанность предъявленных обвинений. Но лорда Лоренса это нисколько не смущало.
Помню, в одной из газет появилась карикатура. За судейским столом сидит лорд Лоренс. Он уже оброс длиннейшей бородой, стелющейся через стол и весь зал к выходу. На скамье подсудимых нет ни одного человека. Лорд Лоренс ударяет молотком и объявляет:
— Процесс закончен. Последний подсудимый умер по старости лет.
Когда мы показали Лоренсу эту карикатуру, он только улыбнулся, оценив остроумие художника. В его манере ведения процесса ничего, однако, не изменилось.
Джеффри Лоренс не злоупотреблял вопросами. Во всех случаях он оставался безукоризненно вежливым, иногда чуть ироничным, но всегда уравновешенным. Лоренс умел вовремя сделать замечание обвинителю, адвокату, подсудимому, и каждый раз оно отличалось тем большей деликатностью, чем больше было проявлено неуважения к установленному судом порядку.
Однажды Лоренс очень мягко указал адвокату Зиммерсу на то, что тот без нужды задает своему подзащитному вопросы по обстоятельствам, уже хорошо известным трибуналу. Защитник обещал учесть это, но продолжал проводить свою линию. Председательствующий проявил свойственную ему терпимость. Лишь в момент, когда Зиммерс, обращаясь к Редеру, сказал: «Перехожу к последнему вопросу» — у Лоренса сразу сползли на кончик носа очки, что всегда предвещало злую реплику. И она действительно последовала:
— Не кажется ли вам, доктор Зиммерс, что это уже шестой последний вопрос, который вы задаете?
Весь образ жизни председателя трибунала в Нюрнберге отличался удивительной размеренностью. Вечерами, как раз в тот час, когда советские судьи Никитченко и Волчков садились за изучение материалов, подлежащих рассмотрению на очередном заседании, Лоренс выходил со своей супругой в парк на прогулку. Он ужасно не любил, когда в неслужебное время кто-нибудь пытался навязать ему беседу, касающуюся процесса. Поэтому в тех редких случаях, когда я встречал его на прогулке, он чаще всего начинал рассказывать, и очень увлекательно, о своей конюшне скаковых лошадей. Он отлично знал каждую свою питомицу и, видимо, вообще понимал в этом деле. Лев Романович Шейнин, проведав о слабости Джеффри Лоренса, обычно сам заводил с ним разговор о лошадях, чем ставил меня, как переводчика, в очень неловкое положение из-за незнания этой «тематики» ни на русском, ни тем более на английском языке.
В отличие от Лоренса заместитель английского судьи сэр Норман Биркетт был высок ростом, осанист и несколько экспансивен. Живой и веселый нрав его импонировал многим.
У Биркетта не было, казалось, ничего от привычного образа чопорного англичанина. Лицо подвижное, часто меняющее свое выражение. Каштановые волосы постоянно спадают на лоб. Длинный крючковатый нос. Очень умные и живые карие глаза. Всегда он в высшей степени приветлив, общителен и остроумен. В нем много и от хорошего юриста, и от образованного политика.
