Вдовий дом отлично отапливался, но в этом 1924 году в январе наступила небывалая стужа и заковала решительно все: на кухне и в коридорах обледенели углы, а на порогах наросли ледяные шишки.
Поеживаясь на ходу и дуя в руки, Пахарев пошел за кипятком. Студенты о чем-то тревожно переговаривались у «титана», и один из них сказал:
— Я сам, братун, ничего такого не знаю. Но ведь упорно говорят.
— А кто?
— Все. Даже тетя Феня и та…
— Да что болтают-то? — ввязался горячо Пахарев.
— Это так меня потрясло, честное слово… Я… я не знаю даже, как вымолвить. Будто умер Ленин…
— Знаешь что, сиволапый…
Пахарев поставил чайник на окно и сцапал студента за шиворот.
— Ветру много у тебя в голове? А за подобный треп… Знаешь, что будет?
— Ты, Пахарев, эти штучки оставь, — вступился Девушкин. — Везде видишь козни врагов, у Елкина, видать, выучился.
— Ужас! Просто ужас! — сказал подошедший студент. — Получено известие о смерти Владимира Ильича. У меня дядя работает на почте…
— Ага! Вот почему Вехина срочно вызвали в Сормово… Он ведь там на партийном учете.
Вехин и в самом деле не ночевал в общежитии эту ночь. Сердце Сеньки заныло, он кинулся в пролетстуд. Елкина там не оказалось. На столе лежал без призора его брезентовый портфель, до отказа набитый бумагами. Сенька долго ждал. Потерял уже терпение и только собирался уйти, как Елкин явился. Его лицо, всегда энергичное и воодушевленное, на этот раз точно окаменело. Он с ходу в изнеможении опустился на стул и сказал:
— Глаз не сомкнул всю ночь, понимаешь. И какую, братец, ночь.
— Значит, это правда, Елкин? — прошептал Пахарев.
— К сожалению, так. Будет специальное обращение к народу. И мы тоже проведем специальное собрание. А пока суд да дело, Кровавое воскресенье 1905 года придется все-таки отметить. Срывать не к чему.
— Все это не идет сейчас в голову. Посуди сам…
— Но что делать? Надо. Я ночь не спал, понятно? Получена телеграмма только вчера вечером. Итак, делай доклад о Кровавом воскресенье у подшефных и в общежитии. А я уеду к своим рабочим. Авангардная роль коммуниста. Вехин уже там. Ты меня извини…
Отметить Девятое января готовились все клубы и коллективы города. Синеблузники разучили политические оратории, в театрах разыгрывались спектакли о битве народа с царизмом. Пролетстуд в ту пору шефствовал над нижегородским гарнизоном, красноармейцы которого жили в «Красных казармах», на самом берегу Волги, возле кремля… Там-то сегодня и поручено было выступить Пахареву. Но, придя в клуб, он сразу увидел большой портрет вождя, окаймленный траурной лентой, а политрук сказал, что доклад и спектакль отменяются. Красноармейцы были все в сборе. В зале царила такая тишина, что он казался вовсе пустым. Политрук зачитал обращение ЦК к народу среди напряженного молчания.
Но когда он окончил чтение, точно снежная лавина скатилась с гор, все разом поднялись и запели:
Пахарев чувствовал кровную близость с этими парнями, одетыми в солдатские гимнастерки. Сердце защемило, когда запели о погибших революционерах:
— Умер наш Ильич! — сказал политрук. — Нет слов передать эту боль. Пусть ряды сомкнутся еще теснее.
Когда Пахарев пришел в общежитие, в комнате он застал Вехина, окруженного студентами. Он только что прибыл из Сормова и рассказывал о скорби рабочих. Они стихийно собрались в вагоноремонтном цехе и провели траурный митинг, на котором вынесли решение об однодневном отчислении на памятник Ленину и выбрали делегатов на похороны.
Вехина забросали вопросами:
— Что же теперь будет с нами, Федор?
— Враги, пожалуй, растопчут нас.
— Кто будет главным?
— Это дело партии, — ответил Вехин. — Я не уполномочен решать такие вопросы. Одно ясно — невосполнима потеря. Ленина нет, но ведь есть ленинизм.
Он увидел Пахарева и сказал:
— Сейчас будем проводить траурный митинг. Так и в райкоме сказали, чтобы непременно сегодня.
— Доклад снимается? О Кровавом воскресенье…
— Разумеется…
Вехин зачитал обращение ЦК.
