Они принялись шептаться, и Сенька ушел в избу. Бабы нацедили в кринки парное молоко и подали ужин. Подали щи с потрохами, густота такая, ложка стоит. Подали гречневую кашу с подсолнечным маслом. Подали молоко с ватрушками по колесу. Мать с умилением смотрела на уплетающего за обе щеки Сеньку и все потчевала, все потчевала. Старалась, чтобы он как можно больше съел. Сеньке даже дышать было трудно, до того набил брюхо.
— Вот что, мать, — сказал отец, облизывая ложку, — ты приготовь мне блинчиков поутру в дорогу да пораньше разбуди. В Лапшихе аглицкая свинья опоросилась и поросят продают. Отменная порода, из-за моря привезена, хочу пустить пару поросят, до покрова выкормлю. Верная выгода, свинина в ход пошла. Денег вот не хватает, так я возьму сотню-другую яиц да зайду на базар. Досветла расторгуюсь.
— Погоди, отец, — ввязался Сенька, — у меня деньги есть, и идти на базар тебе не стоит.
— Откуда деньги у тебя? — изумился отец.
— Заработал.
— Дивно. Говорят земляки, заработал ты по шее от Обжорина, не больше.
— А ты смотри!
Сенька принес из горницы свою куртку и выложил из нее новенькие червонцы. Мать, отец, невестка оцепенели. Они выговорить ничего не могли и только ощупывали и разглядывали на свет хрустящие червонцы, потом переводили взгляд с денег на Сеньку, с Сеньки на деньги.
— Оставляю себе двадцатку на учебники, а это забирай, — сказал Сенька.
Но отец не брал деньги:
— Ты мне скажи, откуда они взялись? Такие деньги трудом не достаются.
— Это верно. Только деньги эти мои, — ответил Сенька.
— Не возьму! — сказал отец. — Греха на душу не приму. Деньги чужие.
— Ну вот еще! — Сенька вспылил. — Говорю, за один месяц сам заработал.
Мать заплакала:
— Отец, не бери. Бешеные деньги никогда не бывают трудовыми… Куда нам глаза девать на старости лег.
Сенька принялся ее утешать:
— Какой вздор. Неужели вы меня вором или разбойником считаете? Уверяю вас, я на это не способен.
— Нет, нет! Отдай деньги тому, от кого получил. Добрые деньги так просто в руки не даются.
— Да вы послушайте, чудаки. Так я же при богатых людях состоял. Подашь обед богачу, который с девками сидит да валандается, — и тут же рубль на чай. Подымешь с полу платок — полтинник. Вычистишь ботинки — двугривенный.
— Значит, деньги шальные, неправедные и поганые. — Мать отодвинула деньги с омерзением. — Спаси нас бог от них. Снеси обратно или выкинь в яму и закопай.
— Погоди, мать, — возразил отец. Он не мог оторвать от денег жадного взора. — Что поделаешь? В городе у всех деньги глупые, кроме рабочего люда. Прилетают деньги и улетают так же бестолково. А при гульбе и запоях деньги пьяные. Ничего, мы им найдем место.
Он начал считать деньги, и от волнения руки его дрожали.
— Только не скотину покупать на пьяные деньги, — сказала мать. — Нечистые деньги для этого дела, чай, непригодны.
— Ну ладно, — согласился отец. — Яйца приготовь, я их все-таки продам. А эти деньги в таком случае пойдут на сено.
Отец завернул деньги в тряпочку, сверток перевязал лыком, засунул сверток в старый подшитый валенок, валенок затискал в ящик, а ящик зарыл в подполье.
— Так-то целее будут.
После этого мать зажгла фонарь и пошла провожать Сеньку до постели, постланной на конюшнике на ворохе свежего сена, которое пахло пряно и ароматно. На сено кинули дерюгу; мешок, набитый куриными перьями, положили в изголовье; на окутку — отцовский кафтан. Давно Сенька не спал на такой славной постели.
— Если кафтан не погодится, в нем много блох, или жарко станет, а может, шерсть будет царапать лицо, возьмешь с загородки попону Гнедка, она полегче.
Мать перекрестила его молча. Сенька растянулся на дерюжке и тут же утонул в пахучем сене. Так было сладко лежать после тяжелой работы на вольном воздухе да еще после сытного ужина. Мать все стояла с фонарем в руке и озабоченно глядела на сына.
— Послушай меня, глупую старуху, Сенюшка, — сказала она. — Уж ты не пеняй на меня. Кроме добра, я тебе ничего не желаю. Христом-богом прошу — не ходи гулять на околицу. Кроме деревенских неприятностей да всякого худа, ничему ты там не научишься. Не твоя компания. Серость наша неприглядная. Возьми лучше книжечку — да и на травку под яблоньку. Шмели гудят, птички щебечут, одуванчики кругом — и читай себе да почитывай.
— Ну вот, мама! Неужели я дикарь какой, буду знакомых сельчан сторониться. Как-то даже нехорошо. Скажут, курса еще не кончил, а уж зазнался, нос подымает, точно барин.
— Ты хоть и не барин, а ученый, не нам чета. А они — девки, как ни говори, а все черная кость.
— Да ведь и я не белая.
— Нет уж, ломоть отрезанный… Гусь свинье не товарищ.
— Кто гусь, кто свинья?
— Тьфу ты, не перечь матери. Ой, не избежать мне горя с тобой. Горе мое горькое, — она завопила. — Не ходи ночью в проулки, где девок тискают, не якшайся с шантрапой. Не встречайся ты с Грунькой. Не узнаешь ты ее, она совсем другая стала. Неопределенный человек.
— Да ты не плачь только, не стану я с нею встречаться, коли тебе так надо. Ведь мы знакомы-то с нею только по работе в комбеде.
— Ну, ну, знаю. Да ведь молодо-зелено. А грех да беда на кого не живет.
