— Его, конечно, не проведешь, — рассуждал вслух брат Иван, невольно любуясь высотою хлебов, — но попробую уломать как-нибудь. Заломит он за бычка несусветную цену, знаю. А куда нам деваться?
Бодро сошел с крыльца Крупнов. Он заметно раздался с тех пор, как Сенька зорил его в Октябрьскую революцию, поседел, постарел. Но был так же крепок, как дуб, кирпичного цвета широкое лицо обрамлялось окладистой рыжей с проседью бородой. Он кивнул Сеньке головой с равнодушием человека, которому даже не хочется снисходить до неприязни к этому молокососу, а Ивану Иванычу подал руку.
Иван Иваныч почтительно ответил ему рукопожатием.
— Вот, Анисим Лукич, как я тебе и говорил, нашим бабам понравился твой бычок, — сказал Иван Иваныч, заискивающе улыбаясь; такой улыбки Сенька никогда не видывал у брата.
— Бычок? — усмехнулся лукаво Крупнов. — Ишь ты как выражаешься — бычок. Он в полтора года выглядит солиднее, чем ваши вшивые бугаи. От вши родятся только гниды. И все телята в сельском стаде — гниды.
Он засмеялся раскатисто, заразительно.
— Грунька! — крикнул вдруг Крупнов. — Выводи Распутина.
(Крупнов любил давать скотине озорные прозвища: смирная корова у него была — Баптистка, битюг с норовом — Бисмарк.)
Грунька подвела к ним Распутина.
Увидя Сеньку, вспыхнула, опустила голову и притворилась, что не узнала его. Он мысленно похвалил ее за это.
Распутин с налитыми кровью глазами искоса следил за людьми, изогнув тугую шею и вдавив стальные копыта в песок. Коричневая шерсть на нем лоснилась, мускулатура зрелого и породистого тела излучала крепость и силу. Любо было глядеть на столь совершенное создание природы. Распутин, казалось, понимал это, знал себе цену и пышной метелкой хвоста хлестал себя по спине: уже появились злые зеленые мухи. Грунька еле сдерживала его голову, которую он поворачивал то вправо, то влево. Кольцо на падоге врезалось в носовой хрящ быка. Капля алой крови выступила из-под кольца и упала в лесок.
— Огонь! — сказал Крупнов, любуясь свирепым животным. — Управителю графа Орлова-Давыдова, что посоветовал обзавестись таким племенем, до сей поры говорю спасибо. Дай бог царствие небесное ему, прикокошенному при комбедах.
При этом он повернулся вполуоборот в сторону Сеньки и взглянул на него пытливо.
— Говорят, однако, не очень активен бычок-то? — сказал как будто между прочим Иван Иваныч.
Крупнов опять раскатисто рассмеялся, так что Распутин даже насторожился, уставя свой налитый кровью глаз на хозяина, и переступил ногами, оставляя в песке глубокие лунки.
— Ни одна баба корову свою не приводила на повторную случку. А ты, Иван Иваныч, клеплешь на него — не активен. Молодец!
Он шлепнул Распутина по крупу и почесал у быка за ушами и в паху. Они были друзьями. Бык понюхал его смазные сапоги и вздохнул.
— У него прародители золотые медали имели, а у самого — диплом… Графская порода.
— А все-таки, Анисим Лукич, ты этим не докажешь. — Иван Иваныч не думал сдаваться. — Где родословные? Их и у людей теперь нету, родословных. Дворянские книжки все похерены, а крестьянских ведь не заводили.
— Да чего говорить, у людей нету. Им все равно, все испаскудились вконец. Все перемешалось: черное и белое, доброе и злое. А со скотиной так нельзя. Я записи веду. Порода должна остаться породой. Иначе мы в дерьме утонем. И не увидим ни молока, ни мяса. Навоз один.
— Ну так и быть, Анисим Лукич. Полсотни можно будет дать. Цена красная.
Полсотни за быка в ту пору — это были изрядные деньги. Обыкновенные крестьянские бычки на базарах шли по десятке. Крупнов продолжал любоваться быком, притворившись, будто предложение уполномоченного даже и не слышал.
Иван Иваныч отвел разговор в сторону. Поругал Макдональда, похвалил Чичерина, потом сказал:
— Ну ладно, так и быть, добавлю, хотя на то и не уполномочен. Семьдесят пять.
Крупнов опять сделал вид, что не расслышал.
Тогда Иван Иваныч пошел к калитке, давая понять, что уходит домой и больше ни копейки не прибавит.
Крупнов между тем говорил о погоде, неблагоприятной для овсов, о гречихе, для которой погода очень благоприятна, о просе, которого мужики до сих пор не умеют возделывать… Он проводил гостей до калитки и подал руку Ивану Иванычу и даже не кивнул Сеньке. Иван Иваныч задержал руку Крупнова, хлопнул по его широкой ладони своею в знак отчаяния:
— Ну сто!
— Да ведь не активен, — насмешливо ответил Крупнов.
— Слушай, Анисим Лукич, ты — верующий, побойся бога.
— Вы побоялись бы, от этого толку получилось бы больше…
— Сто пятьдесят, — почти закричал Иван Иваныч, и Сенька увидел, как брат сжал пальцы в кулак. Если было бы прежнее время, он Крупнову взвесил бы в ухо.
— Грунька, пройдись двором… Смотри, Иван Иваныч, красавец.
— Сто пятьдесят, — повторил Иван Иваныч. — Это неслыханная цена — сто пятьдесят. Я не дал бы половины, поверь, кабы покупал для себя. Но бабы… бабы ведь дуры… Им вынь да положь Распутина.
Иван Иваныч все не выпускал из своей руки руку Крупнова. Он помнил наказ всего села: без Распутина не возвращаться. Тем более что слышно было, будто соседнее село Богоявленье, побогаче, тоже приходило и торговалось за быка.
