— Не перепугалась, а рассудила, что счастье мне на роду не написано. И не к чему себя надеждой тешить. Вон хлеба созрели, скоро на поденку пойду, а с осени, может быть, учительша в школу уборщицей возьмет. Вот мне и служба. Дай-ко я тебя напоследок поцелую. Ну вот. Об одном только жалею: нету от тебя ребеночка. Стала бы его я растить, не так уж было бы тоскливо.
На глазах ее показались слезы.
Сенька не знал, что ей ответить, хоть сердце и разрывалось на части. Тяжело — одно сказать.
— Ты обо мне не думай, — продолжала она. — Тебе не такую жену нужно. За тебя любая учительша пойдет. А со мной все равно долго не прожил бы. Да я за тебя и не собиралась. Каждый по себе дерево рубит.
— Ты меня послушай, Груня, — ответил Сенька. — Если что с тобой случится, дай мне знать.
— Полно. У тебя своих забот довольно. Обо мне нечего думать. Одна как-нибудь проживу. На шею никому ее сяду… А ты мне сколько радости принес, на весь век хватит.
Он вышел от нее в то время, когда уже выгнали всю скотину на улицу. Поднял корзинки и зашагал к городу. Сердце его было полно тоской и тревогой.
Сколько раз он ходил этой дорогой в город, и каждый раз путь был нестерпимо тягостен. А вдали — все в перелесках и зеленых оврагах — желтеющее пространство заколосившейся ржи.
Пахарев нашел свое Сергиевское общежитие занятым частными жильцами. Там все было прибрано, и в когда-то захламленных студентами комнатах властно разместились широкие диваны, пузатые комоды, пышные кровати с горами пуховых подушек. Сенька спросил новых жильцов, где будут жить студенты.
На это чинная старушка коротко ответила:
— Слава богу, не здесь. Теперь вся улица вольготно вздохнула, батюшка.
Комендант института — тетя Феня — объяснила ему, что в вузе большие перемены. Назначен новый ректор, и он совместно с пролетстудом уже отвоевал у горсовета новое чудесное помещение под общежитие — Вдовий дом.
— Все вверх дном, — пояснила тетя Феня. — Все ходуном ходит. Новая метла чисто метет, так теперь все по-новому. И у вас сейчас не общежитие, а барские хоромы. Туда и барахло ваше я все перечалила, сложила в подвале. Пока свалка, а до приезда студентов вот сейчас и приводим Вдовий дом в порядок. Смучалась вконец, помощники мои — липовые: дворник, слесари, монтеры. Все только бы залить в глотку.
Вдовий дом — дом призрения престарелых «благовоспитанных» дам города — был выстроен с филантропическими целями миллионером Бугровым на Арзамасском шоссе, на выезде из города. Это был отличный дом, прочный, удобный, вместительный, окруженный каменной оградой с вековыми деревьями в ней. Но здание это было захламлено с тех пор, как старушки его покинули, перепуганные перестрелкой в этих местах. И кого только за это время не перебывало там: и штаб повстанцев, и курсанты, и солдаты; одно время был склад овощей, карантин для тифозных, детприемник для беспризорников. И вот наконец тут будет студенческое общежитие.
Когда Пахарев пришел во Вдовий дом, то увидел, что ремонтируют и изнутри и снаружи. Все вещи студентов были сложены как попало. Он отыскал свой сундук, взял оттуда книги и две пары рубашек и пошел на Балчуг, чтобы раздобыть денег на еду.
Балчугом назывался глубокий овраг, пересекающий город пополам, рядом с кремлем. В этом овраге размещались два ряда деревянных лавочек, в которых торговали, главным образом частники, всякой всячиной. Тут можно было купить фальшивый паспорт, подержанную книгу, любого покроя ветхую одежду, иконы, персидский порошок от тараканов и блох, всякую утварь, дешевую еду и всевозможный хлам старьевщиков. Кого только не встретишь на этом Балчуге! Были холодные сапожники, которые здесь же подбивали подметки; были пирожники, изготовлявшие на жаровне пирожки, пончики, пышки и пряженцы в постном масле; были тут букинисты, сбывающие сонники, любовные письмовники, шарлатанские руководства по черной магии, хирософии и хиромантии (последние ценились особенно дорого); были продавцы «божественных книг» — Библии, Евангелия, жития святых (эти тоже шли ходко); исторических реликвий, похищенных из разгромленных усадеб, музеев и библиотек (грамоты с княжескими печатями, письма писателей и общественных деятелей); торговцы картинами русских художников, портретами царей, детективными романами, на которые имелся огромный спрос, такой же, как на порнографические карточки; были тут гадалки, цыганки, которые, усевшись на середине базара, по-восточному подобрав под себя ноги калачиком и растопырив подолы, хватали проходящих за платье, зазывая:
— Эй, красавец, эй, позолоти ладонь, я тебе всю твою судьбу открою.
