Семью Савва Лукич любил. Он всегда был как раз из тех правильных мужиков, что четко и твердо знал – семья важней всего и всех! Друзья, коллеги, прочие знакомства – все временно. А семья навсегда! Поэтому уход семьи надломил матерого помещика. И вместо того, чтобы как-то контролировать набухающую подобно гнойному нарыву ситуацию, он засел дома как в берлоге и беспробудно пил.
Вот тут я и прибыл, неторопливо шагая по дорожке.
Распахнутые ворота – многослойная сталь скрытая деревом – я миновал беспрепятственно. Савва Лукич ждал меня. Причина ожидания – в коротком нашем диалоге я пообещал ему не только вернуть семью, а заодно решить все прочие его мелкие терки с озлобленными помещиками, но и сделать так, чтобы его любимая семья раз и навсегда забыла о произошедшем и снова полюбила главу семейства. Это бухого Савву Лукича и подкупило.
Молчаливый служащий в деревенской рубахе провел меня до нужной дубовой лестницы, и я поднялся в трапезную, где за пустым обеденным столом восседал мрачный Савва Лукич. По его бокам лежало два огромных бурых медведя. Мишки спали. И не спали. Я четко ощутил, что они заметили мое появление.
– С чем пожаловал, гость дорогой? – вздымая лобастую голову, мрачно спросил помещик.
– Обмен – улыбнулся я, без приглашения усаживаясь напротив хозяина, сидящего во главе длинного стола.
– Ты сел на место моего сына. Саввы Джуниора.
– Джуниор помер – пожал я плечами – Да и речь не о нем.
– Ты предложил невозможное… Василисушка меня не простит… и дети не простят…
– Не простят – кивнул я – Если будут помнить – не простят никогда. Даже если и примиритесь спустя время, темная обида останется в семье навсегда.
– Так чего же ты приперся?
– Мы можем сделать так, чтобы они… забыли…
– Забыли что?
– Все самое плохое. Скажем – последние три-четыре дня. Они заснут, а когда проснутся, не будут помнить эти последние страшные дни. Они проснутся в светлой комнате на удобных постелях, а вы будете сидеть рядом. Вы улыбнетесь им – а они улыбнутся в ответ. Улыбнутся светло и радостно – ведь в их головах не останется воспоминаний о отце-сыноубийце.
– Это невозможно. Химия? Настолько точно действующая?
– Мы гарантируем – улыбнулся я, опуская ладони на полированное дерево – И не потребуем ничего, прежде чем вы не убедитесь в результате.
– Даже если забудут – другие напомнят.
– Верно. Но что, если светлая комната, в которой они проснутся, будет находиться не здесь?
– А где?
– Там, где нет знакомых, но вокруг столь же мирно и красиво, как и здесь.
– Ты говоришь загадками, безымянный гость.
– Миру приходит конец, Савва Лукич – старательно произнес я его имя, что так трудно выговорить на общем языке – Рано или поздно придется либо умереть, либо перебраться в безопасное место.
– Бред! Но… я послушаю.
– Уже неплохо.
– И для начала я хочу узнать, что вы потребуете взамен.
– Это просто – моя улыбка стала шире, а глаза указали на то, ради чего я сюда и пришел – Мне нужны они.
Я смотрел на одного из огромных сонных медведей, лежащих рядом с хозяином поместья подобно послушным псам.
– Их?
– Как я слышал, вы называете их зверями хранителями? Генномодифицированные звери с улучшенными характеристиками, стойкостью к болезням, повышенным интеллектом, напичканные тонкой электроникой… Ваши лаборатории сотворили нечто поистине потрясающее… И я прибыл сюда, чтобы предложить обмен.
– Бред – повторил Савва Лукич и отодвинул от себя стакан с янтарной жидкостью – Бред!
– Можно добавить кое-что бонусом – предложил я.
– И что же?
– Вы тоже забудете последние три дня. Забудете начисто. А когда проснетесь и спросите, где ваш старший сын, то получите ответ, что он, скажем, погиб, пытаясь спасти несчастных ребятишек из полыхающего автобуса. Вместе с семьей переживете искреннее горе… развеете его прах из серебряной урны над мирным полем одуванчиков… и продолжите жить дальше счастливой полной жизнью, ни в чем себя не виня и не пытаясь утопить горе и чувство вины в алкоголе…
– Кто ты такой?
– Никто.
– Кто за тобой?
– Кое-кто кому я поверил.
– Бред!
– Пусть так – я начал вставать.
– Но ты продолжай! – рыкнул помещик – Продолжай…
Проснувшись – ну или очнувшись – от яркого выпуклого сновидения-воспоминания, я чуть полежал, вспоминая каждую деталь привидевшегося. Встал, сделал пару шагов… и пол понесся навстречу. Успел подставить ладони, самортизировать на локтях и… отрубился.
Я стоял под безумной яркости изумрудным дождем. Над ухом противно верещал счетчик Гейгера, требуя немедленно покинуть эту зону. По темным, почти черным стальным плечам стекала зеленая с синевой вода, ноги по колено утопали в жидкой шипящей грязи. Надо мной высилась древняя как сама жизнь панельная многоэтажка, укрепленная стальным каркасом, снабженная самодельной металлической проржавелой крышей. Сквозь черные тучи едва пробивался солнечный свет – это сумрачное ядовитое марево трудно назвать светлым днем, но по здешним меркам погодка задалась.
