С наступлением дня воздух буквально раскалился, и Анет все же не выдержала — стащила с себя кольчугу и жилетку. Было скучно. Стик и Дир уехали далеко вперед и, весь день о чем-то ожесточенно спорили, не обращая ни на кого внимания. Было видно: Дир что-то упорно пытался доказать, а Эскорит не менее упорно отвергал доказательства. Они так были увлечены своими «внутрисемейными разборками», что, казалось, совсем не замечали жары. Ни тот, ни другой даже не удосужились снять плащи. Дерри же, наоборот, явно страдал от установившейся погоды. Раздетый по пояс, он тащился в самом хвосте их маленького отряда, морщился от солнца и постоянно отхлебывал из фляжки с травяным чаем, заботливо сваренным в дорогу Ашан-Марра. Весь вид ксари, начиная с недовольного лица и заканчивая какой-то небрежно-ленивой позой в седле, говорили о его скверном состоянии и общей неудовлетворенности жизнью.
Анет невольно залюбовалась его рельефным загорелым торсом, который слегка портили огромные темные синяки на левом боку под ребрами. Дерри недовольно сверкнул на девушку огромными фиолетовыми глазищами, и она, поняв, что ее разглядывания замечены, поспешила отвернуться и отъехать на безопасное расстояние, дабы не навлечь на себя праведный гнев.
Время шло, а Стик, как назло, за спорами совсем забыл о том, что им надо бы отдохнуть. На привал остановились только тогда, когда Анет уже кипела от возмущения и была готова подать голос. Даже гхырх резво скакавший в начале пути притомился, и несколько раз пытался забраться к Анет в седло. Девушка упорно протестовала:
— У тебя есть крылья. Вот и лети, — бушевала она. — И, вообще, ты слишком много жрешь и слишком быстро растешь, так что брысь. Звездочка нас двоих не увезет.
Выбрав подходящую для ночлега полянку, Стикур приказал всем спешиваться. Он был мрачен и угрюм. — Да, что же это такое? — думала Анет. — Эпидемия что ли? У всех вокруг повально дурное настроение. Чует мое сердце или не сердце, а то, что сзади и ниже (не спина), что мне опять достанется. Надо проявить инициативу, авось, сойду за хорошую и не нарвусь ни на чей праведный гнев.
— Стикки, — своим самым кротким голосом пропищала Анет. — Давай, я за водой схожу.
Через десять минут герцог все еще орал, а Анет сжавшись у костра ругала себя за не вовремя проявленную инициативу, вспоминая известную русскую поговорку. «За инициативу бьют инициаторов». Одно слово в поговорке, она сознательно заменила на приличное, хотя оригинал к ситуации подходил гораздо лучше. Но врожденная интеллигентность и благоприобретенная культурность не позволяли выражаться, даже мысленно.
Эскорит припомнил ей все: и то, что она не вовремя полезла в реку (там, на Земле), а если уж залезла, так и тонула бы скорее, чтобы браслет попал на Арм-Дамаш один. Так нет, мало того, что им несчастным, досталась глупая, никчемная девица, от которой одни неприятности, так она, утопив один котелок, непременно хочет утопить и второй, последний, оставив всех без еды. К концу этой проповеди Анет уже полностью была уверена в собственном несовершенстве, да, что несовершенстве, полной и бесповоротной никчемности. Подумав, то ли разораться в ответ, то ли зареветь, девушка вдруг осознала, что ей не хочется ни того, ни другого, а хочется послать всех и спать. Посылать, Анет никогда никого не посылала, опять же из-за врожденной культурности, но ведь начать-то никогда не поздно. Поэтому, витиевато ругнувшись, по-типу «пошли вы все такие-растакие (красивые и умные) далеко и надолго» девушка повернулась к, застывшим в изумлении парням, спиной и уснула. Крепко и без сновидений, с чувством выполненного долга и глубокого морального удовлетворения.
— Миледи, мы потеряли их, — мужчина со скорбным лицом стоял в мрачной зале, освещенной десятками толстых восковых свеч, сжавшись от страха. Великий маг Тарман никого так не боялся, как повелительницы тьму — Хакису. Холодная и неприступная, она редко говорила и никогда не повышала голос, но бездна в ее неживых глазах сковывала душу и разум. В ее присутствии дрожали колени и тряслись руки. Тарман ненавидел себя за эту слабость, но ничего не мог изменить.
Хакиса сидела к магу спиной и эта спина, прямая и тонкая, выражала молчаливое презрение. Повелительница разглядывала свою худую серую руку с загнутыми черными ногтями. Тонкие, обтянутые хрупкой, как пергамент кожей, пальцы, казалось, вот-вот сломаются под тяжестью массивных колец. Маг ее забавлял. Забавлял глупыми и никчемными попытками преодолеть свой страх перед ней. Разве можно не бояться вечности? Хакиса преднамеренно молчала и не поворачивала головы, ждала продолжения речи Тармана. Ждала, как он начнет оправдываться, и ждала конструктивных предложений. Ее бесило, что эти глупые и бесполезные людишки упустили такую легкую, на первый взгляд, добычу, но она не спешила показывать свое недовольство. Всему свое время. Пусть попытаются реабилитировать себя в ее глазах. Ощущая свою вину, они будут работать в десятки раз эффективнее, зная, что следующая промашка будет для них последней.
