— Я скажу, чтобы тебе дали и мой паек.
— А как же вы, товарищ командир?..
— Посижу на чае, обойдусь…
Странджа ушел, но вскоре Дамяну принесли мерзлый мармелад и ломтик хлеба.
— Вы разве не отдали их Страндже?
— Он вернул их, товарищ командир…
Дамян стоял у нар, не прикасаясь к мармеладу и хлебу. Не знал, как быть. Неудобно было советоваться с комиссаром, да и Велко делал вид, что ничего не замечает, спокойно пил теплую воду с мармеладом, тщательно отламывая кусочки хлеба. Взяв последние крошки, сказал:
— Ешь, ешь. И в другой раз больше верь людям…
Учитель снова за свое, учит, но на этот раз Дамян не рассердился. Он взял кружку и, пока вода не остыла, жадно хлебал, чтобы согреться. Воистину все сковал сухой мороз. Снег местами стал зернистым, местами покрылся крепким настом, который мог держать человека. Командир надел полушубок, рукавицы и вышел наружу.
— Что, можно ходить по снегу?
— Не очень, товарищ командир, — ответил часовой, — вот если погода немного потеплеет, а затем снова похолодает, тогда ходи, как по дороге…
— И лыжникам не очень?
— Им-то хорошо, товарищ командир.
Когда он вернулся в землянку, Велко испытующе глянул на него.
— Что это ты так забеспокоился о погоде?
— Беспокоюсь, потому что того и гляди снова повалит снег, а продуктов тут запасено вполовину меньше, чем требуется. Значит, надо или уполовинить порции, или в ближайшее время посылать группу в другой лагерь за продуктами…
— И что ты выбираешь?
— Третье… Если удастся, переброшу половину состава отсюда в другой лагерь… Тогда мы с тобой разделимся. Я останусь тут с твоим заместителем, ты уйдешь туда с моим… Еще сегодня надо созвать ротных и решить, как быть. Думаю, наши заместители хорошо поступили, что остались в общих землянках… Мы уединились, как начальники… Верно, землянка мала, но все равно нехорошо… Еще когда разбивали лагерь, надо было это предвидеть…
— Знаешь, я не согласен, — нахмурил брови Велко. — Народное войско, партизаны, товарищи, но пусть все же будет уважение к чинам. Я это говорю не как комиссар… Порядок есть порядок… Каждый должен знать свое место и свои обязанности… Мы не всегда признаем сознательную дисциплину… Нам дай послабление, и мы рассыплемся, как просо из разжатой ладони… До сегодняшнего дня мне нравилась в тебе твердость, решительность, командирский тон. Смотрю я на тебя и не узнаю…
— Значит, только это тебе во мне нравилось…
— Не только… Так уж, к слову пришлось.
— А я думал, тебе понравилось, что я сказал…
— Значит, ты меня не знаешь, — ответил Велко.
Дамян ничего не ответил, лишь положил руку на плечо комиссара…
В последнее время Развигоров был в приподнятом настроении. Отказ войти в правительство Божилова возвысил его в собственных глазах. Он чувствовал себя совершенно независимым, словно освободился от какой-то ненужной тяжести. Шаг его стал уверенней, слово — весомее. Даже люди, которые еще вчера не хотели его знать, как приближенного ко двору, теперь искали дружбы с ним. Молва об отказе обошла всю Софию. Его поведение истолковывалось по-разному: одни говорили, что он хочет остаться верным мертвому царю, другие, что он не сработается с Божиловым, третьи — он-де не ожидает ничего хорошего ни от князя, ни от Михова, четвертые прямо заявляли, что он испугался взять на себя какую бы то ни было ответственность в смутное время. Даже Буров неожиданно посетил его дом, чтобы пожать руку. Банкир был очень сердечен. Сказал, что всегда верил в него и сегодня понял, что не ошибался. Отказаться от такого теплого местечка нелегко. Кое-кто укрепил свое положение, побыв министром лишь один месяц. И он по обыкновению начал загибать пальцы и перечислять имена бывших великих. На первое место поставил профессора Панкова, этого общипанного льва, который продолжает стоять у порога и ждать, когда его снова позовут командовать всем и всеми; остальные, по мнению Бурова, уже ведут двойную игру. Стараются переориентироваться на какой-то Отечественный фронт, который недавно выступил с обращением к болгарскому народу. Развигоров слышал об этом, но, уносимый на крыльях собственного «я», не придал информации должного значения. Теперь банкир напомнил об обращении, а он ничего не делает случайно. Уж не испытывает ли он его?
— Ничего об этом не знаю, господин Буров…
— Еще услышишь, еще услышишь… Я даже подумал, что это и побудило тебя отказаться от министерского поста…
— У меня свои соображения…
— Понятно… Я не сомневаюсь, и этим ты мне нравишься… Думаешь!..
