Пол-улицы сбежалось — как-никак
не хуже паровоза мог кричать я.
Вот наш пейзаж: забор, откос, кювет,
сады сиренью вспенены махровой…
И места для меня милее нет,
чем улица из старого Перова..
Как улица судьба моя — точь-в-точь,
пути мои дороги с нею схожи…
Вы помните, плыла за ночью ночь
и землю всю охватывало дрожью?
Удар войны жизнь натрое рассек:
на "до войны", саму войну и "после"…
Сырой на щеку сыпался песок
в убежище в далекую ту осень.
Как мало память помнит о "самой",
а "до" — от старших, по кино и книгам.
Но детство — "после" — навсегда со мной,
ни подкупам не поддается, ни интригам…
Прошлась война по нашим светлым дням,
сожгла заборы. И в кустах сирени
зенитки встали, вверх стволы подняв,
и трепетали листья от сирены.
Да что заборы — жизни жгла она,
и землю жгла, и в души била больно.
Будь проклят тот, кому нужна война,
и тот, кто снова затевает войны!
Что было до? Я память тороплю
и обращаюсь к старому альбому.
Подолгу изучать его люблю,
но заглянуть доверю не любому.
Вот у террасы вся семья. Увы,
меня еще пока на свете нету.
Я только слышусь в шорохе травы.
И мама, может, думает об этом.
Щелчок, и у террасного крыльца
миг жизни той отснят, один из тысяч:
вот мама, Лида около отца,
вот Зоя вилкой в сковородку тычет…
Пускай теперь та карточка желта —
фотограф был неопытен в работе —
и, может, кто-то скажет: "Ерунда!",
но мне она ценней иных полотен.
Мне карточка — как в прошлое билет.
В него не грех порою возвращаться,
Чтоб в мирный день далекий постучаться
и в ночь июльскую навек с ним распрощаться,
пройти войну и после повстречаться
вновь с мирным днем, сказав всем войнам:
"НЕТ!"
У каждого есть памяти резерв.
Пусть там пылится мелкое, но надо,
чтоб иногда взрывалась канонадой
та клеточка, той грозной темы нерв.
И высветит сознание твое
далеких дней багровые наброски:
обвалы стен, горелое жнивье
и хат спаленных пепельные горстки.
Нам в прошлое заглядывать не грех
(в нем — многое, и в том числе — святое)
и обрывать на миг беспечный смех,
у вечного огня в молчаньи стоя…
Но о войне…
20 марта 1995 года, 23 часа 55 минут. Вот на этом месте много месяцев назад я бросил свои "мемуары" и не прикасался к ним до сегодняшнего дня. Женя умер 15 ноября 1993 года. А Лида задолго до этого была неизлечимо больна. Мы все, и Женя тоже, знали об этом. Брат за пять лет до смерти перенес тяжелейшую онкологическую операцию, (трижды его резал профессор Цацаниди; он же мне сказал, что хуже и трудней всего оперировать коллегу — всегда что-нибудь да произойдет). Сам сделал главное — наложил анастомоз и поручил ассистентам завершать операцию. И что-то сделали не так, "произошло", пришлось оперировать повторно, а там — перитонит, который не показывал рентген, и т. д. Брат уходил на глазах, и мы дежурили возле него ночами несколько месяцев. Он выдюжил. Все завершилось для него тогда благополучно, он вернулся в Афганистан и доработал свой срок по контракту. И умер внезапно не от той страшной, преследующей всю семью болезни, а от остановки сердца.
А в воспоминаниях я не дошел даже до его рождения.
