Теперь, когда все сестры вместе, пора представить их портретно, как уж получится. Старшая Евдокия — женщина, как упоминалось, дородная, про таких говорят пышнотелая. Волосы темно-русые, уже с проседью. Гладкие, прямые, забранные в косу и пучок под гребешок. Русское, слегка продолговатое лицо, прямой, правильный, чуть больше нормы нос, но длинноносой ее никогда не дразнили. Губы тонкие, она их постоянно поджимала, когда хотела в чем-то убедить или что-то рассказывала, слегка привирая. Говорили, что в молодости она выглядела царственно, Евдокия наша Николаевна. Голосом природа наделила ее высоким, когда разругивалась с сестрами в пух и прах, верхи брала знатные.
Анастасия, рожденная после нее, выросла маленькой, как говорила Дуня, махонькая была девчонка, куколка, ручки-ножки перевязанные. Маленькие темные острые глазки, аккуратные бровки, носик миниатюрный, ровненький, не курносый, а как бы тщательно вырезанный, но кончик заворачивался к губе чуть раньше положенного, словно кто-то на чертеже сделал от руки исправление, укоротил. Щеки румяные, губы среднего размера. С годами верхние губы у сестер покрывались вертикальными морщинками. Волосы она тоже собирала в пучок. Всегда повязывалась какой-нибудь косыночкой легкой. Эта маленькая мужественная женщина, рано потерявшая мужа, растила двух сыновей, шила, мыла, стирала, скребла, топила, готовила, убирала, помогала Клаше, возилась с ее детишками, то есть с нами тремя, а потом и с четырьмя.
Между Настей и Марусей родилась у Голубевых Марфуша, о ее красоте легенда рассказывали, а женихов-то богатых было — тьма. Но скосила Марфушу болезнь, до зрелых лет доросли только четыре сестры. И еще хорошо, говорили, в других-то семьях и больше на тот свет уходило. А у нас, слава Богу, только Марфуша да Павлушечка, мальчик, он в два годика помер.
Маруську, что мамы была постарше года на три, звали Цыганкой. Чернобровая, волосы черные, густые и прямые, рассыпные, нос точеный, в глазах озорство, зубы — жемчуга. А как танцевать пойдет да шаль на плечи накинет, возьмет ее за концы, пройдет павой да изогнется в талии — ну чистая цыганка. Стройная, длинноногая, гибкая, жаль, детей не было — бесплодной Бог уродил. Филипп Иванович-то переживал все, что нету у них никого, предлагал сироту взять какую-нибудь. Вот бы Клаша ей подарила кого из своих, хоть Юрочку, хоть нового, вот скоро и рожать ей, Господи, опять настругали с Иваном Павловичем…
Маме перед началом войны исполнилось 28 лет. Молодая цветущая женщина в интересном положении. Я всегда считал ее красивой. Тонкий изящный нос, глаза темные с прозеленью — ореховые, губы сочные, а улыбка! Что за прелесть ее улыбка с ровным рядом белых зубов. Все у нее было аккуратное; полноватая от регулярных родов, но походка замечательная, никогда не знал ее сутулой, горбящейся — не было в их породе этого изъяна. Не косолапили, не горбились Голубевы, ходили по жизни прямо. А какие ножки-то у Клаши! — приговаривала тетя Настя, — маленькие, как у царицы, 34-й размер! Лицо у Клаши белое, на щеках румянец, если смутится или засовестится — пионы расцветают. Темно-русые с прочернью волосы она забирала в две косы и укладывала их короночкой наверху, укрепляла округлой гребенкой, либо в одну, и тогда — в пучок. Удобно и просто. Причесок не заводила. Да и муж не позволил бы такого баловства. Это для кого? — спросил бы строго, мог и поколотить.
Мама носила под сердцем брата моего незабвенного Женьку, но никто еще не знал, кто родится. Все гадали да ко мне приставали: кого я хочу, братика или сестричку?
РУЯ
Валька меня донимал, учил букву "эр" выговаривать. Валя, да не тронь ты его, не терзай мальчишку! Подрастет и научится. Валька вертел мне пальцем дырку в груди, говорил "гы" и спрашивал, как меня зовут. Ну скажи, ну скажи. Я терпеливо отвечал: Юла. Ты язычок-то сильней подверни кверху и прижми к нёбу, а потом воздух выпусти сильно и фыркни, как лошадь: фыр-р-р-р-р! Вот-вот, получается, давай еще. Фыр-р-р-р-р! — ликовал я. А теперь скажи: Юр-р-ра! Юллл-р-ла! Ого! Пошло! Ну-ка, еще! Юр-р-р-ра! Теть Клав, Юрка рэ научился говорить! Ну-ка, скажи: трещотка! А рыба? Давай! Р-р-рыба! Ха-ха-ха! А теперь — крыльцо! Маруся! Лерочка! А теперь — Юра! И он стал приставать ко мне каждый день: скажи, как тебя зовут. Но ведь с одного раза не отстанет. Мне сначала нравилось. Потом надоело. Ну скажи, скажи, как тебя зовут? Юр-р-ра! А еще? Отстань! Ну ладно, скажи. Не буду! Ну пожалуйста, последний разочек. Я набрал воздуху в легкие, сколько мог, и выдохнул ему изо всей силы: Р-Р-руя! Ха-ха-ха! Руя, вот учудил. Руя, скажи: Юра. Юра, скажи: Руя. А-а-а-а-а-а!
