Был, может, веселый, а может, суровый…
Высокий? Кудрявый? Лихой? Чернобровый?
Какой? Сероглазый, скуластый, курносый?
Любил он закаты? Ходил в сенокосы?
А может, любил он кипящий металл?
А может быть, звонкую рифму ковал
и в синие ночи томился стихами?
В дороги России укладывал камень?
Мечтал ли о небе в глубоких и узких
забоях, врубаясь в энергии сгустки?
А может, ведя самолеты на Север,
он думал о тучных и добрых посевах?
Что было по сердцу: дожди, снегопады,
осеннего, в золоте, леса наряды?
Как жизнь он любил, как врагов ненавидел?
Какую он землю в мечтах своих видел?
Когда он ушел от родного двора?
Когда он последнее крикнул ура?
Отцом ли он был или сыном и братом?..
…Остался для нас
НЕИЗВЕСТНЫМ СОЛДАТОМ.
Но в сердце, товарищ,
твоем и моем
Память пылает
ВЕЧНЫМ ОГНЕМ!
ШУТКА
Однажды, в шутку, в час ночной прогулки
(хватило у меня тогда ума!)
в каком-то из арбатских переулков
я крикнул: "Мама!" в сонные дома.
И вздрогнул переулок вспышкой стекол.
Я замер. Слева, справа — каждый дом
вдруг форточками-крыльями захлопал,
как вспугнутая птица над гнездом.
И женские встревоженные лица -
как лики Богородиц из икон,
на них сейчас бы только и молиться, -
возникли в рамах вспыхнувших окон.
Ушли из дома мальчики-мальчишки,
кто тридцать лет назад, а кто вчера,
и в каждом доме, домике, домишке
печальней стали дни и вечера…
Да, "шутка" прозвучала странно, дико.
Я, скованный стыдом, шагнуть не мог.
И кто-то сверху ласково и тихо
сказал мне: "Ты ступай домой, сынок".
А ночи край истаивал в рассвете.
Я шел домой и думу нес одну:
сумей мой крик промчаться по планете -
все матери прильнули бы к окну.
ПРЕЗИДЕНТЫ И ДЕТИ
Играют в войну
президенты и дети,
сдвигают полки
оловянных фигур.
Но плавится кровь
в огне на планете,
и что-то солдаты
кричат на бегу.
Ведь только солдаты
в войну не играют.
Они умирают
в дыму и в огне.
А дети победы
себе привирают.
А президенты
привирают вдвойне.
Последнее в жизни
промолвлено слово,
последнее солнце,
последний закат…
А вырастут дети,
разделятся снова
на президентов
и на солдат…
* * *
Опять приснилась мне война.
Но в ней не слышно грома пушек.
Ко мне является она
Фанерным холодом окна,
голодным детством без игрушек.
Война ходила по тылам,
Стучала в окна похоронкой.
Боялись все спросить: "Кто там?"
А вдруг не нам, еще не нам…
А вдруг да обойдет сторонкой…
Нам в сорок первом было пять
и три… улыбка не уместна.
И мы умеем вспоминать.
И вот опять, и вот опять
ко мне приходит наше детство.
Война грозит из-за годов
пожаров черной пеленою,
неизмеримым горем вдов,
безмолвием голодных ртов
и всем, что связано с войною…
Уходит сон, и вновь светло.
А клена ветка за окошком
(ах, сколько лет уж утекло!)
стучит застенчиво в стекло,
как будто просит хлеба крошку…
СТАРЫЕ ДОМА
Мы рушим старое жилье.
Закон известный и всеобщий.
Мы рушим старое жилье,
но только прошлое свое
мы этим не разрушим вовсе.
Ломают старые дома.
Печальных стен молчат квадраты.
Ломают старые дома,
в них наша молодость сама
звенела песнями когда-то.
Следы портретов и картин
светлеют четко на обоях.
Следы портретов и картин -
все, что осталось от квартир,
где щебетали мы с тобою.
Мы рушим старое жилье.
Мы новым старое залечим.
Мы рушим старое жилье,
а горечь в сердце
от того,
что все былое — недалече…
И древней коммуналки дух
порывом ветра растворился.
И древней коммуналки дух
во мне давным-давно потух,
а может, просто притаился.
ЧТО МЫ ЗНАЕМ О СЧАТЬЕ?
…В метро. Пожилой мужчина. Хорошо сложен.
Седой. С прической слегка взъерошенной.
Вид приличный. Совсем не пижон,
Но одет аккуратно. Костюм хороший.
Вскочил в вагон. Прижался к стене,
не мешая никому, у выхода.
Человек, как многие. Но вдруг мне
не понравилась его непонятная "выходка".
Я оценивал ее и так, и сяк
и уже приготовил язычок остер свой:
почему он вдруг виском о косяк
и раз, и другой, и третий потерся?
Ну до чего же некультурен еще кое-кто!
Деньги зарабатывают кучами,
а вот купить обыкновенный носовой платок -
этому еще не научены.
Уже целая речь у меня на мази
о внешнем облике и культурном виде…
Вдруг поезд затормозил, и я это увидел.
Какие мне здесь подобрать слова
самые великие и самые простые?
Галстук у него новый
и манжеты сахарные в рукавах,
и рукава… пустые.
Беспомощно дернулись в пространстве рукава,
и седая скользнула по стеклу голова.
И встал он на место поспешно.
Насмешка моя, ты была не права!
Глупая ты была, насмешка!
А капелька пота у него текла
по седой щеке соленой дорожкой.
И я смотрел на него из стекла,
мчащегося под землей,
извинительно и осторожно…
Что такое счастье? Порою часто
на эту тему дымим, долдоним…
А бывает, что счастье -
пот с лица отереть ладонью…
МАРИЯ
В деревнях, в городах я встречал много раз
женщин тихих, святых, как Россия.
Я не знаю имен, только хочется вас
окликать почему-то: "Мария!"
Ты растила детей, провожала солдат,
рядом с ними шагала в шинели
и над Вечным огнем опускала свой взгляд,
и вплелись в твои косы метели.
Что судьба отпустила, одно к одному
испила ты из вдовьих колодцев.
Если кто-нибудь крикнет: "Мария!" — к нему
пол-России, считай, обернется.
Ну а в праздник никак без тебя не могла
