Корабль топит шторм
и ширь невозвращенья…
Волы
Не болюшко, а боль
кромсает всё внутри.
Ах, Олюшка, ах, Оль!
За что так, Боже, ты?
Ах, сельская страна!
Тут сушь на листьях трав
и в пашне седина
росистая с утра…
Вдохни, приди назад,
привстань, как уж не раз!…
А как же дочка, сад?
Прошу, ну не сейчас!
Без чувствия земля -
что семя, человек.
Ах, не сберёг тебя! -
вина мне та навек.
Зачем нам клубней пуд,
что корни в тьму плодит?
Зачем бескрайний труд,
что жилы холодит?!
Рябцевой Татьяне
Метеорит
Как радужный гранит,
лежит в раздолье тыла,
космичность тайн хранит
кусок огромной пыли.
Снаряд иных планет
иль это сердце Бога,
что выпало в ответ
на боль, как стало плохо
от зримых бед людских?
Иль уголь то с сигары
на поле городских
окраин – награда, кара?
Он – знак иль неба сор?
Кто рад, печален, воет…
Гляжу на чудо ль вздор,
чуть шелестя листвою…
Антинегатив
В поганстве окружном дыша,
замедливши снова вдыханья,
чтоб чистой остались душа
и в крылиях кровь для порханья.
Чрез раз или два, или три
зрачки поднимаю на встречье,
щадя все отсеки ноздри,
не взоря на гул, изувечья.
Речами запхнув уши в такт
сердечного ритма и мыслей,
я грежу о прошлости дат,
не видя под деревом вислых
и грязный поток, и плевки,
замёрзшие, хмурые лица…
Мечтанья о нас, как буйки
над хаосом, вечно что длится.
И век не встревая в погонь
бег, ругань и тесность катаний,
храню свои силы, огонь
для наших приятных свиданий.
Просвириной Маше
Глухота
Мне стон, набатный шум,
сирены, шелест, оклик
неведомы, – как глум,
невежи будто огрех.
И все, как рыбьи рты,
с нечувствиями тембра.
Страшней средь темноты.
Тишь нотного шедевра.
Пускай снаряд, прибой
шевелится, крик птицы,
порок неслышья мой
век будет дальше длиться;
хоть будет кликать друг,
хоть дикторы вокзалов…
Познал я сей недуг,
когда мне "нет" сказала…
Завтрак
Продли меня к себе
цепочкой серо-белой,
как ниткою к судьбе,
движеньем осипелым.
Смакуй, ловя струю,
и подбирай капели,
текут что по белью,
втирая маской в тело.
Я щедр, как всегда,
и курс в живьё направлен.
Вкушай, как никогда,
изыск, – любовью справлен.
Ты, может, сомелье?
Не знаю! Да и надо ль…
Распробуй тон в питье -
вина и авокадо…
Извергшийся поток
на чудо, смерть похожий.
Как жаль, миг короток!
В обед ещё продолжим…
Женщина
Просвирлен и явно промашен,
промельничен терпко, легко,
снутри карамельно прокрашен,
приближен к усадьбам богов,
и вдоль, поперёк исцелован,
изобнят, истроган, как столб
Иисуса, теплом избалован,
отведавший вкусы меж проб
всеместий прекрасной из Женщин,
магической феи в сыть, сласть.
Не надо цариц, иноземщиц!
Лишь с нею хочу себя класть!
Всепробовать, чуять и ведать
до клеточек каждость её,
улыбкой, прижатьем обедать
желаю, мир сдав в забытьё!
Просвириной Маше
Underground
Расквасилась серая тишь,
туманом куря на рассвете.
И в кошке разжёвана мышь,
что с вытекшим глазом в привете.
Тут россыпи жёлто гниют,
без чаши, колёсьев тележка.
Сарай – туалетный приют,
угарным, бездомным ночлежка.
И в луже утоп бутерброд,
как будто слоёный корабль.
Есенинский кучится сброд,
стараясь заделать ансамбль
из выкриков, стуков в ведро,
замнившись поэтной пехотой,
заливши блевотой пальто,
стараясь довытянуть ноту.
Тоске, холоданьям почёт,
продрогшим, согнутым осанкам,
и нос отпростудно течёт
пи*дою младой нимфоманки.
Тут хмурые все за одно,
тут ссоры, кулачия блудней,
тут в листьях златистых говно…
Сюжеты воронежских будней.
Редкость
Сакральных и крашеных кралей
заведомо видно средь всех -
кто мазанный миррой, эмалью;
кого ж не украсит злать, мех.
И мало так преданных чести,
потворщиц геройств и искусств.
Под слоем припудры и шерсти
одни лишь пародии чувств.
Циркачий, играемый облик
фальшивит в манерах, словах.
Всечуем естественный отклик,
который красив и в шагах.
Немногость редка, единична,
нечисленна в все времена,
искома и так экзотична,
поэтому так и ценна!
Заменитель
Вскипая и страстея,
прогнав от глаз кота,
соски лаская, шею
и впади живота.
О юных, статных грезя,
укуталась в мечты,
крадёшься, к влаге лезешь,
вздымаешь груди ты…
И фоном нот мотивы
кружат, ослабив стыд.
Тобой-красоткой, дивой
любой бы был бы сыт,
и внёс любовь иль похоть.
Тебе ж они не в масть…
И в одиночьи охать
ты выбрала… и мазь…
Направь орудье в низи,
к соседству бритых дыр
и в розовые листья,
их скользко харакирь.
Выпускание
Псиной отлаять на ветер,
рупором всех сматерить,
вышептав грусти у клети,
бранью, хулой одарить,
выпулить хохмы, подсечки,
сленгом щедро обложить,
срамны отцыкать словечки,
память-заплатки отшить,
брызгами рта орошая,
вылить и выдавить злость,
высказать, не вопрошая,
выкашляв зависти кость;
выплеснуть пыл недовольства,
выжать запасы тоски,
выреветь боль от изгойства,
вырыгать сажи куски,
выпеть все нотности птахой
и отрычать зверем ночь,
выпустить струи из шахты,
как водопадности, прочь,
выстонать то, что забилось,
бабкой дурной откричать,
выругать всё, что копилось,
после – навек замолчать…
Попутье
Мокрая, ржавая злать,
ставни неровные строек,
байковый мимо халат,
пенные лужи от моек,
щепы погнилых досок,
скрадены прутья решёток,
стойка дешёвых носков,
брови отпавших уж щёток,
мусорный запах в кустах,
ром недопит богатеем,
герпес цветёт на устах,
свист тормозов лиходеев,
клёны ответны руке
жёлто и так пятипало,
лужи стремятся к реке,
клякса блевотная свяла,
