Иностранная литература, 1994 № 07
«Жила однажды на свете старуха. Слепая, но мудрая». А может быть, старик? Скажем, гуру. Или темнокожий дед, утихомиривающий неугомонную ребятню… Мне приходилось встречать эту или очень похожую историю в различных культурах… «Жила однажды на свете старуха. Слепая. Мудрая». В известном мне варианте эта женщина — дочь рабов, американская негритянка — живет в маленьком домике неподалеку от города. Для окружающих ее мудрость несомненна и не имеет себе равных. Среди своих соплеменников она считается и воплощением закона, и воплощением греха. Ее почитают и боятся. Слухи о ней разносятся далеко и достигают города, где мудрость деревенских пророков всегда вызывает насмешку.
Однажды к старухе приходят несколько подростков, которые, похоже, хотят испытать ее провидческий дар, разоблачить обманщицу, каковой они ее считают. Их план прост: они приходят к ней в дом и задают ей вопрос, пользуясь ее отличием от них, отличием, которое они считают глубочайшим изъяном: ее слепотой. Подростки стоят перед ней, и один из них говорит:
— Старуха, у меня в руке птица. Скажи, живая она или мертвая?
Она не отвечает, тогда они повторяют вопрос:
— Живая или мертвая птица у меня в руках?
Она все еще не отвечает. Она слепа и не видит тех, кто пришел к ней, не говоря о том, что они держат в руках. Она не знает, каков их пол, цвет кожи, откуда они родом. Она только знает, что движет ими.
Старуха молчит так долго, что подростки едва сдерживают смех.
Наконец она отвечает, и голос ее звучит мягко, но строго.
— Не знаю, — говорит она. — Не знаю, живая у тебя птица или мертвая, знаю только, что она у тебя в руках. В твоих руках.
Ее ответ можно было понять так: если она мертва, то, значит, вы либо нашли ее такой, либо убили. Если она жива, вы еще можете убить ее. Оставить ей жизнь или нет — решать вам. В любом случае ответственность лежит на вас.
Подростки, кичившиеся своей силой и смеявшиеся над беспомощностью старухи, получили выговор — им было сказано, что они отвечают не только за Свою выходку, но и за крошечный комочек жизни, принесенный в жертву их целям. Слепая женщина отвлекла их внимание от притязаний на власть, обратив внимание на средство, с Помощью которого эта власть достигается.
Размышление над тем, что (кроме собственного хрупкого тела) могла означать эта птица-в-руке, привлекало меня всегда, но в особенности сейчас, когда я думала о работе, которой я занимаюсь и благодаря которой я оказалась здесь. Мне нравится видеть в этой женщине писателя. Ее беспокоит то, что язык, на котором она думает, данный ей с рождения, вручен, пущен в ход, даже утаен от нее в каких-то недостойных целях. Будучи писателем, она воспринимает язык отчасти как живое существо, над которым она властна, отчасти как систему, но более всего как действие — действие, имеющее последствия. Поэтому обращенный к ней вопрос подростков «живая или мертвая?» вполне осмыслен, ведь она думает о языке как о чем-то подверженном смерти, уничтожению; несомненно находящемся в опасности, от которой его можно спасти лишь усилием воли. Она верит, что если птица в руках ее нежданных гостей мертва, за это отвечают те, на чьем попечении она была. Для нее мертвый язык — это не только тот, на котором больше не говорят и не пишут, но и разбитый параличом язык, любующийся собственной окостенелостью. Как язык политиков, подвергающий и подвергаемый цензуре, незнающий жалости при исполнении своих полицейских обязанностей, не имеющий иного желания и цели, чем постоянное наркотическое самолюбование, иной мысли, чем, о собственной исключительности и превосходстве. Но и умирая, он не перестает активно противодействовать разуму, обманывать совесть, подавлять человеческие возможности. Он не допускает вопросов, не может ни создавать новых идей, ни выносить их, не может придавать форму иным мыслям, служить для изложения других историй, преодолевать неприязненное молчание. Официальный язык выкован, чтобы поощрять невежество и охранять привилегии, он подобен доспеху, отполированному до невыносимого блеска, оболочке, с которой рыцарь давно расстался. Но таков он есть: глупый, хищный, Слезливый. Он вызывает благоговение школьников, дает убежище тиранам, пробуждает вымышленные воспоминания об устойчивости, о согласии общества.
