Нобелевская премия полностью

Ей понадобилась секунда испуга, прежде чем она сообразила. Я был уже в прихожей, когда она вскочила.

— Стой, Гуннар! Нет! Тебя это вообще не касается. Слышишь? — Она побежала за мной и принялась шёпотом убеждать меня: — Не смей вмешиваться в мои дела! Тебе, может, и нравится изображать из себя сильного мужчину, но мне-то с этой женщиной дальше жить, ты понимаешь? Я каждый день встречаюсь с ней на лестнице, мы здороваемся и так далее. — Она встала передо мной спиной к двери в жалкой попытке загородить её. — Ты не смеешь, я повторяю, ты не…

Я взялся за ручку.

— Можешь посмотреть, если хочешь, — предложил я.

Позвонили в третий раз, ещё нетерпеливее, чем прежде. Я нажал на ручку, и Биргитта, окатив меня напоследок гневным взором, поднырнула под мою руку и прошмыгнула на кухню.

За дверью стояла долговязая женщина с обесцвеченными волосами, уложенными в дикую причёску, с плохой осанкой, с длинными пальцами, унизанными кольцами, и с глубоко запавшими глазами, удивлённо разглядывающими меня.

— Добрый день, — сказал я. — Что вы хотели?

— Эм-м, — она кашлянула. — Я хотела спросить у Биргитты, не одолжит ли она мне пылесос?

— Нет, — ответил я. — Не одолжит. Биргитта уже не раз его одалживала вам, а теперь вам придётся купить свой. Понятно?

Она выпучила глаза, вскинула голову и наморщила острый нос.

— Что? И почему в таком неприветливом тоне? Кто вы такой, вообще?

— Это я-то неприветлив? — Я наклонился вперёд. — Да я ещё пока не начал быть неприветливым. По-настоящему неприветливым я стану, если вы ещё раз посмеете докучать Биргитте этим пылесосом. Тогда, уважаемая, вы и узнаете, кто я такой.

Она раскрыла и снова захлопнула рот, но мне явно удалось шокировать её настолько, что она лишилась дара речи. С неартикулированным звуком, который, должно быть, выражал негодование, что кто-то посмел не поделиться с нею своей собственностью, она повернулась и затопала вниз. Я захлопнул дверь и с глубоким удовлетворением вернулся на кухню.

— Видишь? — сказал я. — И в большом, и в малом это одинаково. Ты должна защищаться в этом мире, иначе тебя растопчут.

Биргитта сидела неподвижно и смотрела в темноту за окном.

— Всё равно я не могу поверить, — сказала она спустя долгое время и посмотрела на меня. В глазах её стоял ужас, и мне больно было видеть его. — Я не могу поверить, что это правда.

Что мир в руках сатаны? Меня вдруг охватило смутное предчувствие, что даже эта ссора с Биргиттой — лишь момент мимолётного счастья. И даже такого больше не будет. Я смотрел на её перепуганное лицо, на её большие карие глаза, готовые разразиться слезами, и думал, что будет, если одиннадцатого декабря найдут мёртвую девочку, впоследствии идентифицированную как Кристина Андерсон. Или если она вообще больше нигде не обнаружится? Как мне тогда жить?

Я не смогу, подумал я. Мы молчали, я вспоминал Ингу и думал о пистолете на дне моего рюкзака. И вдруг осознал, что он мне ещё понадобится.

Мне не пришлось спать на раскладном диване в гостиной. Биргитта вцепилась в меня, как утопающая, она была ненасытна и, казалось, хотела всё забыть.

Потом мы лежали — опять спиной к животу, и наши тела опять совпадали, как две детальки пазла. Она задавала вопросы в темноту. В отличие от меня, ей не хотелось спать.

Не подумывал ли я о том, чтобы жениться и завести своих детей? Создать семью?

— Подумывал, — ответил я. — Иногда. — Я мысленно пробежался по воспоминаниям, связанным с этим желанием. Лена. С ней я был наиболее близок к такому повороту жизни. — Но по-настоящему никогда не отваживался на это. Это плохо сказалось бы на моей работе.

— Промышленный шпион, — пробормотала она и погладила меня по руке. — Я как раз подумала о том, что мы, учителя, в первом классе спрашиваем у детей, кто их родители. Представляю, каково было бы ребёнку сознаться, что отец у него «промышленный шпион».

— Особенно если отец в это время сидит в тюрьме. Было странно и тяжело раздумывать о том, что могло быть, но не было. Все последние дни я думал только о будущем, причём не дальше десятого декабря.

Но допустим, я как-нибудь всё это переживу и останусь на свободе, что тогда? Чтобы работать дальше, мне придётся покинуть Швецию. Более того, мне придётся подыскать себе страну, не связанную со Швецией договором о выдаче, а у меня было сильное подозрение, что такая страна может находиться так далеко от центров мировой экономики, что мне будет грозить серьёзное отсутствие клиентов.

— А как умерли ваши родители? — спросила Биргитта. Другая тема. Полегче.

— Несчастный случай на производстве. По крайней мере, так нам сказали, но я думаю, так оно и было. Они оба работали на химическом заводе в Хельсингборге, «Хельсингхеми», если тебе это о чём-нибудь говорит; этой фирмы больше не существует с восьмидесятых годов. А в октябре 1969 года там взорвался один цех. Было сто сорок погибших, среди них и наши родители.

— Как ужасно. — Она прижала к себе мою руку. — А вы попали в детский дом.

— Да. Мне было три года, а Инге четыре.

— Ты хоть помнишь своих родителей?