Нобелевская премия полностью

Боль делает нас менее бодрствующими, говорила она в своем докладе. Сексуальное возбуждение делает нас менее бодрствующими. Даже воспоминания делают нас менее бодрствующими. Всё, что принуждает наш мозг перерабатывать импульсы, исходящие изнутри нас, уменьшает степень нашего бодрствования.

Я с отвращением смотрел на жижу в чашке, которая должна была меня взбодрить. Молоко, кажется, свернулось. Я встал и вылил всё в раковину. Усталость. Она забыла про усталость, умная женщина. В первую очередь степень нашего бодрствования уменьшает простая усталость.

В Базеле (представить себе только: в Базеле!) она посадила перед своим томографом индийских йогов и фотографировала процессы в их мозге в то время, как они при полном сознании прокалывали себе иглами язык, щёки, плечи и другие части тела. Полученный томографом узор она сравнила с узором мозга нормальных людей в четырёх различных стадиях наркоза по Геделю, которые, как было объяснено заинтересованному читателю, называются analgesie, excitation, toleranz и asphyxia, — но также и с узором бодрствующих, взволнованных, скучающих, сонных, играющих в карты, размышляющих, развлекающихся людей, среди которых были и те подопытные персоны, которых она непосредственно своим видом вводила в состояние сексуального возбуждения. Это привело её к некоторым выводам о природе бодрствования и о его отношении к феномену сознания, но эти выводы автор статьи опускал, чтобы закончить цитатой, которая ему представлялась, по-видимому, этакой квинтэссенцией всего: По-настоящему мы бодрствуем в тот момент, когда наш дух тих и неподвижен и способен отразить мир вокруг нас без искажений, которые мы создаем сами. Древнее изречение дзен-буддизма о духе, который должен быть как зеркало, находит на нейрональном уровне поразительно точное соответствие.

Ну, ничего себе, подумал я и отложил газету. Потом вяло уставился в пасмурное утро, размышляя о том, что я ещё должен успеть сделать, вероятно, в последние два с половиной дня моей жизни. Я не мог прийти ни к какому разумному решению и не замечал, как проходит время.

Пока вдруг не услышал, как в замок вставили ключ и резко, сердито его повернули.

Биргитта!

Моя реакция несомненно заинтересовала бы профессора Эрнандес Круз: единым махом я очнулся.

Биргитта была взвинчена. Это было слышно по её шагам в прихожей и видно по лицу, когда она вошла на кухню. Я только не мог понять, почему она смотрит на меня так злобно, так сурово, так решительно.

— Привет, — сказал я как можно спокойнее. — Школа уже закончилась?

— Нет, только один свободный час, — она с силой поставила на стол сумку, и звук был глухой и тяжёлый. Звук упавшей гильотины. — Гуннар, я зашла, чтобы кое-что урегулировать.

Я поднял на неё глаза. Я был бодр и чуток. Профессор Эрнандес Круз была бы мной довольна.

— Кое-что в отношении меня, как я понимаю?

— Да, — Биргитта сдвинула плечи вперёд и посмотрела мне в глаза. — Я больше не хочу, чтоб ты здесь жил. Пожалуйста, собери свои вещи и уходи.

Я был, мягко говоря, поражён. Как все мужчины в таких ситуациях, я попытался вспомнить, что я ей такого сделал.

— Почему так внезапно?

Её взгляд был ледяным — ярость глубокой заморозки.

— Ты же сам всё время проповедуешь, что мир подлый, так? Вот и славно, и никто не упрекнёт меня в неспособности к обучению. Отныне и я тоже подлая. И я говорю тебе: вон! Прочь с глаз моих!

Она почти выкрикнула это, но тут вся её агрессивность надломилась, и по щекам покатились слёзы.

— Может, я и в самом деле просто прячусь от проблем, как ты говоришь, — она шмыгала носом и вытирала глаза кулаками. — Ну и пусть. Но тогда я хочу, чтобы меня оставили в покое. Тогда я действительно спрячусь. Хорошо, я сознаюсь: я не могу жить в таком мире. Если всё вокруг лишь коварство и подлость, предательство и насилие, я не хочу иметь с этим ничего общего.

Я встал. Когда женщина находится в таком состоянии, приближаться к ней рискованно, но я всё равно попытался — попытался её обнять. Как и следовало ожидать, она вырвалась.

— Нет! Прошу тебя.

— Хорошо, — сказал я. — Нет проблем. Если тебе так будет лучше, я уйду. — Я понятия не имел, куда, но это и не играло роли. — Но почему так вдруг?

Она резко повернулась ко мне, открыла сумку и достала оттуда стопку тетрадей.