– Форель, – представил рыбу незнакомец. – Раньше ее много было в местных реках. Но потом тут образовалась промышленность, и форель поднялась севернее. Любит чистую воду. А теперь, когда все предприятия встали, вернулась. Теперь даже в ручьях встречается. Я научил хозяев ловить ее. И за это они меня всегда бесплатно угощают.
Я всматривался в говорящего. Почему-то при взгляде на него ощущение повторения того, что я переживаю, усиливалось. Я будто узнавал этого человека, хотя точно его никогда прежде не видел. Его одежда говорила о том, что он чужеземец. Возможно, потому, что наряжен он был слишком легко для этих мест. А может, просто сама одежда была необычной. Самой экзотической деталью казалась кожаная шляпа стетсон. В голливудском кино белый стетсон носили хорошие ребята, а черный – плохие. А эта шляпа была серой, цвета сильно заношенной кожи.
Торс незнакомца обтягивал жилет из рыжеватой замши, поверх которого был наброшен охристый вельветовый пиджак в крупный рубчик. Его пафосные ботинки были то ли действительно изготовлены из змеиной кожи, то ли под нее стилизованы. В общем, стиль моего собеседника явно отсылал к субкультуре, погибшей вместе с магистральной культурой человечества.
Напрягая память, я вспомнил, что в Минске так когда-то одевались байкеры, которые отдавали предпочтение мотоциклам «Харли-Дэвидсон». Но некоторые детали одежды, например, многочисленные амулеты из кости, прикрепленные к жилету и воротнику пиджака, перстни на пальцах, которые больше подошли бы суфию, чем любителю мощных моторов, старинная сумка-кофр, стоявшая у ног, – все это вписывалось в культурные коды значительно более древние, чем мифология «Харли-Дэвидсон». Его облик говорил о пустыне, беспредельности и свободе. Таких людей точно не встретишь в наших местах.
Лицо хозяина террасы было медным, как если бы однажды его настолько сильно обожгло солнце, что загар остался с ним навсегда. Длинные седые волосы, лохматые брови и внимательный взгляд. Взгляд то ли юного индейца, то ли старого ковбоя.
Что касается книг, то читал он или очень мало, причем на языках, которых я не знал, то ли настолько много, что чтение как фактор формирования личности перестало иметь значение. Поэтому понять его
Я хотел спросить, как его зовут, думая, что, если он ответит по новой моде, называя не личное имя, а профессию, это поможет понять, чем же занимается ковбой. Но, как только я оторвался от разглядывания его внешности и повернул голову к столу, я увидел, что передо мной стоит точно такая же тарелка с форелью, обложенной запеченной картошкой, лежит трехзубая вилка и рыбный нож. От моей тарелки все еще вовсю шел пар, значит, пищу для меня приготовили позже, чем для моего собеседника.
Мой рот невольно открылся. Фокусов я не видел с детства.
– Приятного аппетита! – широко улыбнулся он мне, одним движением снял шкурку со своей рыбы, отложил ее в сторону и подхватил вилкой большой кусок нежного филе. В мой нос настойчиво постучался запах базилика, лимона и других чудес, которые абсолютно никак не представимы в этом мире. Однако незнакомец, возможно, знает, и как выращивать цитрусовые в полной темноте!
– Что-то вы не едите! – сказал он обеспокоенно. – Неужели рыба несвежая? Вам чем-то не угодило угощение?
Я покачал головой, сбрасывая морок. Но вот же она, рыба, которую передо мной никто не ставил. Источает пар и аромат. Боясь показаться сумасшедшим, я осторожно отметил:
– У меня странное ощущение. Как будто все это уже происходило. Дежавю. Началось, как только вы меня окликнули.
– Дежавю – результат того, что из миллиона возможных путей, которые приводят к настоящему моменту, вы выбрали именно тот, который вам предназначался.
Поскольку я ничего не понял, то решил заняться рыбой. Сделал острожный надрез, но филе поднялось вместе со шкуркой, вылезли кости, Тогда я решил начать с головы, и пока ее отпиливал, разворотил всю переднюю часть рыбы. В отчаянии забросил в рот картофелину. Из глаз чуть не брызнули слезы, такой горячей она оказалась. Я забыл, что печеная картошка под корочкой надолго остается раскаленной.
– Поскольку прошлого и будущего не существует, мы все живем в одном времени, – продолжал любитель форели. – Мы вынуждены снова и снова повторять свой маршрут. Иногда делаем ошибки, которые уводят нас далеко в сторону. Иногда выходим на предназначенную нам колею. И тогда происходит дежавю. С человеком не может произойти ничего лучшего, чем дежавю.
Его слова звучали как речь адепта какой-нибудь секты, поэтому я решил ускорить поедание рыбы – на тот случай, если наша коммуникация свернет в пролесок, в котором мне станет неудобно. Отбросил нож и начал есть вилкой. Процесс пошел шибче, особенно когда я сообразил, что кости можно доставать изо рта рукой. Наверное, выглядело это не очень прилично, но какие претензии можно предъявить человеку, только что вышедшему из стены дождя?
– Но кем нам предназначена эта колея? – спросил я нейтрально. – Кто решает, куда нам двигаться? Разве не сам человек? Свобода воли и все такое?
