— Он родился в тысяча восемьсот тридцать втором, — сказал я, — и умер незадолго до окончания столетия, в девяносто восьмом или девятом. Это был оксфордский дон, математик. Он написал несколько математических трактатов. Он любил и сочинял акростихи и другие загадки и задачи. Он так и не женился, но обожал детей, и лучшие его книги созданы для них. По крайней мере, он думал, что пишет только для детей; в действительности, «Алиса в Стране Чудес» и «Алиса в Зазеркалье», будучи очень привлекательны для детей, литература взрослая — и великая. Мне продолжать?
— Вне всякого сомнения.
— Он также был способен создать и создал несколько почти невероятно плохих произведений. Должен быть принят закон, запрещающий издание томов Полного собрание сочинений Льюиса Кэрролла. Его следует помнить за то великое, что он написал, а плохое зарыть с его останками. Хотя признаю, что даже в плохих произведениях встречаются порой отблески. В «Сильвии и Бруно»[6] есть моменты, которые едва ли не стоят того, чтобы прочесть их, продравшись через тысячи скудных слов. И есть случайные хорошие строки или строфы даже в худших стихотворениях. Возьмём первые три строки «Чертога лжи и чуши»[7]:
— Конечно, ему следовало остановиться на этом, а не добавлять полтора-два десятка дурных терцетов. Но «мошек мраморный мирок» великолепен.
Тот кивнул.
— Выпьем за это.
Мы выпили за это.
— Продолжайте, — сказал он.
— Нет, — сказал я. — Я только что осознал, что легко могу делать это часами. Могу процитировать каждую строчку стихов в книгах об Алисе и большую часть «Охоты на Снарка». Но я надеюсь и предполагаю, что вы пришли сюда не для того, чтобы слушать мою лекцию о Льюисе Кэрролле. Мои сведения о нём довольно подробны, но вполне ортодоксальны. Полагаю, что ваши не таковы, и хотел бы услышать их.
Я наполнил наши стаканы.
— Вполне верно, доктор, — медленно кивнул он. — Должен сказать, наши сведения в высшей степени неортодоксальны. Думаю, ваши образование и склад ума позволят их постичь и поверить в них, увидев доказательства. Более ординарному уму они показались бы чистой фантазией.
С каждой минутой всё лучше и лучше.
— Только не останавливайтесь, — сказал я.
— Очень хорошо. Но, прежде чем продолжить, должен предупредить вас, доктор, кое-о-чём. Эти сведения также чрезвычайно опасны. Я говорю не легкомысленно и не метафорически. Я имею в виду, что они представляют серьёзную, смертельную опасность.
— Это, — сказал я, — чудесно.
Он сидел там, играл со своим стаканом, в котором плескалась всё ещё третья порция, и не смотрел на меня. Я изучал его лицо. Интересное лицо. Тот длинный, тонкий, заострённый нос, настолько несочетавшийся с его телосложением, что его можно было бы принять за нос подлинного Сирано де Бержерака[8]. И теперь, в ярком свете, я мог заметить глубокие морщинки вокруг его мясистого рта. Поначалу я предположил бы, что ему тридцать лет, а не сорок, как он утверждал; теперь, изучив его лицо вблизи, я видел, что он не преувеличивал свой возраст. Нужно долго смеяться, чтобы вытравить такие борозды.
Но сейчас он не смеялся. Он выглядел смертельно серьёзным — и совсем не выглядел безумным. Но произнёс нечто, звучавшее безумно. Он сказал:
— Доктор, вам никогда не приходило в голову, что фантазии Льюиса Кэрролла — вовсе не фантазии?
— Вы имеете в виду, — спросил я, — что фантазия часто ближе к фундаментальной истине, чем так называемая реалистическая литература?
— Нет. Я имею в виду, что они буквально, действительно истинны. Что это вовсе не вымысел, что они нечто сообщают.
Я уставился на него.
— Если вы так полагаете, тогда кем или чем, по-вашему, был Льюис Кэрролл?
Он слабо улыбнулся, совсем невесёлой улыбкой.
— Если вы действительно хотите знать и не боитесь, — сказал он, — сегодня вечером сможете узнать. Будет собрание, недалеко отсюда. Придёте?
— Могу я быть откровенным?
— Естественно.
— Думаю, это безумно, — сказал я, — но только попробуйте меня удержать.
— Несмотря на то, что существует опасность?
Конечно, я пойду, опасно это или нет. Но, возможно, его настойчивые предупреждения можно использовать, чтобы вытянуть из него еще что-нибудь. Поэтому я сказал:
— Могу я спросить, какого рода эта опасность?
Он как будто поколебался, а затем извлёк бумажник и вынул из его внутреннего отделения газетную вырезку примерно на три абзаца и протянул мне.
Я прочёл её и узнал шрифт и набор; вырезка была из «Бриджпортского Аргуса». И я вспомнил, что читал это пару недель назад. Я подумывал вырезать её на обмен, но затем решил этого не делать несмотря на то, что заголовок заинтересовал меня. Он гласил: