— Продолжим. Кто может бегать вдоль дома, прячась от жильцов и выжидая, пока никого вокруг не будет? Человек, которого в этом доме знают. Как потом выяснилось, один жилец все-таки его увидел, подошел, поздоровался. Для настоящего вора после подобной встречи самое разумное — смыться. А он?
— И тут ты, наверно, прав.
— Ты тоже, старик, прав. Здесь столько правоты, что нам обоим хватит. Что же оказалось уничтоженным в доме? Парусник с черными пиратскими парусами и хрустальная ваза. Парусник подарил Фиалкину сын, а вазу подарила жена. В прежние времена, когда все было прекрасно в их семейном уголке. Подарили на день рождения. Задаю Фиалкину вроде бы дурацкий вопрос — когда у него день рождения? Оказывается, сегодня. То есть парнишка помнит об этом, помнит старые времена, наверно, еще любит отца. И возникает в его юном горячем мозгу жажда мести. Да, он хочет отомстить отцу. Тот сам мне сказал, что парень все события воспринял как предательство. Он приходит в свой прежний дом, ломает свой подарок, разбивает вазу, которую подарила мать, но скрыться не успевает. Подозреваю, что он подзадержался в квартире больше, чем ему бы хотелось, не смог сразу уйти… Я его понимаю. А ты?
— Его понимаю, а тебя понять не могу… Ты что, с самого начала догадался, кто вор?
— Конечно, нет! И мысли об этом не было. Но когда ты начал подбрасывать мне всякие сведения… Я вылепил из них картину.
— Ваятель! — хмыкнул Зайцев. — Хорош на всем готовеньком!
— Признаю, старик! Только благодаря тебе я все понял. Ты проявил настоящее мастерство. Через два часа после начала следствия, — Ксенофонтов посмотрел на часы, повернув их к уличному фонарю, — ты можешь задержать преступника. Но ты этого не сделаешь, верно?
— Задержать-то я его задержу… Но из-за этого полоумного Фиалкина получается, что… Нет состава преступления. Оно растворилось в воздухе. Моя победа выскользнула из рук.
— Это прекрасно! — воскликнул Ксенофонтов. — Это прекрасно, потому что за каждой твоей победой всегда столько поражений, разочарований, бед и огорчений людских, что, право же, лучше бы их было поменьше, твоих побед! Хотя, может быть, ты со мной и не согласишься…
— Почему же, — проговорил Зайцев.
— Знаешь, мы обычно называем пострадавшими людей, у которых что-то там сперли, что-то повредили — дом, карьеру, здоровье… А разве все родственники, друзья, близкие преступника, разве они не пострадавшие? А разве сам преступник не пострадавший? А мы с тобой? А общество?!
— Стоп! — воскликнул Зайцев. — Дальше не надо. А то тебя захлестнет скорбь, ты не сможешь выполнять свои обязанности, и редактор тебя поругает.
— Смотри! — Ксенофонтов показывал длинной своей рукой куда-то вдоль улицы. — Видишь?!
— Что? — не понял Зайцев.
— Светится, — блаженно улыбаясь, проговорил Ксенофонтов. — Кафе светится… Пойдем по пивку, а? За мир в семьях гражданина Фиалкина. Боюсь, что и молодая жена вряд ли сможет его утешить. Сегодня это никому не под силу. Если он, конечно, не прикончит бутылку в холодильнике. Тогда уж наступит полное утешение. До утра.
— Он выглядел совершенно убитым.
— Перебьется! — жестко сказал Ксенофонтов. — Предатели часто печалятся после того, как исполнят задуманное. Таков уж их удел, старик.
Медленный торжественный снег ложился на ветви деревьев, на крыши машин, шапки прохожих, светофоры мигали величаво, звуки были негромки и, казалось, наполнены каким-то значительным смыслом. А Ксенофонтов чувствовал, как с каждой минутой ему становится все печальнее. Казалось, там, за окном его кабине гика, идет жизнь, а ему выпало лишь описывать ее. Оглянувшись на маленький тесноватый стол, усыпанный листками бумаги, он снова прижался лбом к холодному стеклу. Но нет, не мог он отдаться светлой печали до конца, насладиться видом падающего снега, розовыми лицами прохожих и разноцветными вспышками светофора на перекрестке, поскольку сегодня, как и всегда, ему предстояло сдать двести строк в номер.
Именно этим состоянием можно объяснить то, что телефонный звонок он услышал не сразу, не бросился к трубке, а лишь с недоумением посмотрел на нее, словно бы не совсем понимая, чего она от него хочет. И наконец, осознав происходящее, подошел к телефону.
— Ты что это, как вареная вермишелина на веревке? — требовательно спросил Зайцев.
— Снег идет, старик, — безнадежно проговорил Ксенофонтов. — Такой идет снег… Я вот смотрю на него и думаю, не назначить ли мне кому-нибудь свидание… В сквере… У заснеженной скамейки… Средь бела дня… В рабочее время… Чтобы уже в этом была опасность разоблачения, чтобы уже в этом был вызов высшим силам в лице нашего редактора…
— Так, — проговорил Зайцев топом врача, собирающегося поставить безжалостный диагноз. — Все понятно. Тебе Рая привет передаст.
— Какая Рая? — живо спросил Ксенофонтов.
— За которую ты вчера придумал столько дурацких тостов, и все гости были так благодарны, так благодарны, что сегодня тебе лучше не показываться им на глаза.
— Да, кажется, я был в ударе, — скромно заметил Ксенофонтов. — Надеюсь, Рая прекрасно себя чувствует?
