— Ну, хорошо, не сменить, нет. Но хотя бы забыть на время о них. А потом снова вернуться к прежним своим убеждениям, чтобы еще раз убедиться в их истинности.
— Не уверена, — Света покачала головой и повторила: — Не уверена, Вадим.
— Ладно, не будем об этом. Раздевайся, — Анфертьев сделал паузу, понимая рискованность своего предложения. — И пойдем поужинаем.
— Это далеко? — спросила Света, и в ее голосе было облегчение.
— Здесь, в ресторане. На первом этаже.
— Ты разоришься. И тебя посадят в долговую яму. Я буду носить тебе передачи. Биточки из нашего буфета. А однажды принесу тебе в яму увеличитель, и ты сможешь потихоньку погашать свои долги.
— А тебе не пришло в голову принести вместо увеличителя веревочную лестницу?
— Анфертьев! — шутливо ужаснулась Света. — У тебя преступный образ мышления.
«Скажите, Светлана Николаевна, — медленно проговорил Следователь, — вы подозреваете кого-нибудь?»
«Нет. Никого».
«Не торопитесь так отвечать. Вы полагаете, что подозревать — это низко, подло, и потому даже думать об этом не хотите. Напрасно. Ведь Сейф-то пуст. Пятьдесят тысяч ахнулись. Значит, для подозрений есть основания. Отвечать вам. И скамья подсудимых дожидается вас. Мне говорили, что вы были достаточно близки с этим фотографом… Как его… Анфертьевым, верно?»
«У нас и сейчас неплохие отношения».
«Вы не замечали за ним…»
«Нет».
«Понимаю. Вы сказали бы нет, даже увидев его с деньгами у Сейфа».
«Да».
«У вас не было с Анфертьевым разговора о том, что неплохо бы начать новую жизнь, что неплохо бы…»
«Нет».
«О чем же вы говорили?»
«Ни о чем».
«Молчали?»
«Нет, мы говорили ни о чем».
— Там играет музыка, и мы сможем потанцевать. Должен же я где-то блеснуть своим новым галстуком. В Запорожье такого нет ни у кого. Ко мне подходили прямо на улице и предлагали за него большие деньги. А один просил хотя бы на вечер. Я могу сдавать его в аренду.
— Но это будут нетрудовые доходы. Конституция против. И потом я не хочу видеть этот галстук на чужой шее. Она осквернит его.
Этот разговор может показаться игривым и пустым, но это не так. Оба говорили серьезно, ни тени улыбки не промелькнуло на их лицах. Главное заключалось не в словах, им важно было преодолеть отчужденность, вызванную казенными запахами гостиничного номера, нужно было погасить преступность самой встречи, за которой раскачивалась тень предательства и измены.
Да, мы можем обо всем говорить свободно, по ходу вспоминая забавные анекдоты и смешные случаи о прыжках с балкона, сидении в шкафу, стоянии на одной ноге под вешалкой, мы готовы назвать это истинным достоинством мужчины или женщины, умеющих подняться над предубеждениями толпы, ценящих свои чувства и свою искренность. Но только Богу известно, насколько это сложно, мучительно, тягостно, когда дело касается нас самих. А если это нам не сложно, не мучительно, не тягостно, то о чем речь? Тогда об этом и говорить не стоит. Тогда, ребята, что-то очень важное кончилось в нас… Или кончается…
Ужин в ресторане.
Еле сдерживаемое пренебрежение жирного официанта в отвратительном, замусоленном галстуке, громыхающий оркестр, жаждущий заказов и подачек, развеселая компания пожилых пьяных женщин, отмечающих какой-то свой конторский праздник, — для них ужин кончится слезами и надрывными песнями, упившийся командировочный, который после каждой рюмки смотрел на женщин все доброжелательнее и заинтересованнее, нарядные, румяные, потные мальчики, решившие в этот вечер хватить красивой жизни. Анфертьев и Света несколько раз станцевали и были благодарны этому надсадному оркестру, который избавил их от необходимости что-то говорить. Потом, притихшие, поднимались по мягкой ковровой лестнице, понимая, что каждая преодоленная ступенька неумолимо приближает их к тому запретному, к чему они катились второй год. Молча, пряча глаза, прошли мимо напряженного взгляд дежурной.
Первым по коридору был номер Светы. Она остановилась, нашла в сумочке ключ, открыла дверь. Анфертьев вошел следом. И, обняв Свету, подумал: как странно поцелуй меняет лицо женщины, в нем появляется отрешенность, одухотворенность.
Нет, не будем заглядывать в чужие спальни, показывать свою осведомленность или богатство воображения. Может быть, это интересно и поучительно, но к нашему повествованию не имеет никакого отношения.
А кроме того…
