— Эх, Параша, Параша! Уж какая ты пригожая да красивая!..
Параша улыбнулась. — Ты еще гожее меня!
— Да что ты это?.. ты лицом уж больно хороша, Параша .. Ведь вот впервые ноньче увидал тебя, а так словно приворожила к себе… Ей–Богу, ну! Давича, на торгу, вершинские мужики зовут в деньги играть, так куда–те! и охота вся отошла… так словно неволя какая к тебе все и волокет! Ну, дай–ка я те поцалую Параша..
Параша отклонилась.
— Что ты это? — сказала она. — Что ты это? Бог с тобой… Ведь тут все наши ходят… Вон видишь — старухи идут… Пусти… надо домой! Ступай…
— Какие старухи? Старухи еще вон где! Они со старости–то и глазами не видят… Ах ты мое солнушко! не пущу я тебя! Посидим тут, у сарайчика… За конопельками не видать… Ей–Богу, вишь как тут тоже! Ничего, как есть, ничего не видать…
Параша старалась вырваться. Старухи приближались.
— Пусти ж ты! какой! пусти, голубчик.
— Ну, любо, — пущу .. Смотри же, завтра выходи сюда супротив ночи, к зоре, что ль…
— Выйду — вот руки мои отсохни… выйду! Пусти… Наймист пустил ее.
Параша сдержала слово, и он на следующий вечер нашел ее у сарая, за коноплями.
Параша полола, присевши на землю. Он опустился тоже на траву, для безопасности. Им было очень удобно тут: с большой дороги ничего не было видно за стеной конопли и за хмелем, который сетью забегал с ближней ветлы на сарай и стлался по соломенной крыше. Калитку на двор отца Параша притворила плотно, и старые скрипучие петли непременно бы известили их о приближающейся опасности.
Долго говорили они; о чем и как — я не берусь описывать — только под конец Параша перестала полоть и задумалась. Он, как водится, наобещал ей кучу всякого добра в будущем.
— Ты посмотри–ка, — сказал он ей, — какой я плечистый да рослый… меня, хоть об заклад сейчас, в гвардию! У меня в гвардии дядя унтером есть… Так тетка–то словно барыня ходит! Вот что! Я тебя тогда возьму за себя, так и ты так будешь ходить…
Словом, Параша склонялась все больше и больше и наконец, скрепя сердце, объявила ему, что завтра она с отцом будет убирать сено на пчельнике и останется там ночевать.
Наймист удовлетворился этим косвенным приглашением и кстати, потому что, тотчас после его ухода, мать заскрипела калиткой и вошла в огород.
Вот почему Параше было так жутко ехать на пчельник…
Солнце уж начинало заходить за деревья; тени толстых лип бесконечно длинными полосами легли на полянку, еще недавно покрытую высокой травой и мелкими луговыми цветами, а теперь так гладко подстриженную косою старика. Промежутки листьев, кустов и сучьев, озаренные прощальным светом, блистали еще ярче полдневного.
На лужайке высились две аккуратно насыпанные копенки. Параша докончила одну из них, когда отец сказал ей:
— Поди–ка у осинника сгреби маненечко! Я подкосил там давича… А я поотдохну пока.
Параша пошла к молодому осиннику, который был недалеко от пчельника, отыскала скрытый в самой чаще небольшой лужок и начала сгребать траву.
Скоро и на этом месте поднялась копна. Параша устала после знойного дня и прилегла на свежее сено. Незаметно заснула она под шопот осинника и под вечернее чириканье птиц, сбиравшихся на ночлег.
Настала ночь; и какая благоуханная, тихая, месячная ночь! На деревне один за другим гасли огни; уж и песня, долго тянувшаяся в поле так уныло — замолкла…
Освеженные росой поля ржи стояли недвижно, точно отдыхая от дневных набегов ветра.
В лесу была страшная тишина.
Окрыленный надеждой наймист скорыми шагами шел по большой дороге; уж видна была роща, где назначила ему свиданье черноглазая девушка.
Вот он своротил с большака на тропинку; перед ним чернел небольшой лесок, за леском глубокая лощина, за лощиной гора, на горе роща.
Бодро накинув поддевку на правое плечо, вошел он в лесок. Идет — ничего…
Вдруг направо хруснуло что–то. Он прислушался. Все замолкло опять… Опять хруснуло. Еще и еще. Потом просто послышались шаги и, шумя и раздвигая ветви, вышел на узкую дорогу какой–то человек.
Наймист продолжал, не останавливаясь, свой путь. Человек посторонился и пропустил его.
Они уж были шагах в двадцати один от другого, как вдруг встречный закричал:
— Эй! молодец! Почтенный мой! Как, почтенный, в Печоры пройти?
Наймист остановился и стал толковать ему. В это время по левую сторону дороги сильно зашумели. Опять затрещал орешник, и на этот раз вышло из чащи не один, а два мужика. Не останавливаясь ни на секунду, пошли они прямо на молодого парня, и в то же время, как бы переменив намерение идти в Печоры, вернулся и первый.
Наймист понял в чем дело. Сердце его на минуту замерло, но смелость взяла вверх над мимолетною робостью. Он приосанился и спросил у них звучным голосом:
— А что вам от меня надо?
— А то, что раскошеливайся! — отвечал самый высокий и плечистый из бродяг.
— Ну, а коли денег у меня нет?
— Коли нет! Должно быть, что есть! Разве глаз у нас нету?.. В Печорах на ярмарке мошну твою видели… Вчера, за коноплями, ты что девке говорил?.. Мы с большака все слышали!.. Ну, ну, раскошеливайся!
— А вот как я–те раскошеливать начну! — крикнул наймист и с яростью ударил говорившего крепким кулаком в лицо.
