Женщины занялись птицей. Бабушка хотела кожу с перьями по возможности сохранить целой и сделать из нее чучело, чтобы Квини упражнялась в своем искусстве, имея натуру. Стоунхорн пошел в дом, снял белую рубашку и надел темную. Затем он снова зарядил ружье и положил около себя на склоне в траву.
Отец и сын Буты исчезли.
День миновал. Небо так и осталось чистым. Не появилось ни облачка — ни малейшей надежды на дождь. Наступил вечер, засверкали звезды.
Квини молча стояла у постели. Бабушка уже улеглась. Стоунхорн оставался снаружи на лугу. Он не входил, и Квини почувствовала, что он всю ночь хочет пробыть один на воле. Она легла к бабушке. Дверь осталась открытой. Вокруг стрекотали кузнечики. Время от времени топали лошади.
Обе женщины не спали.
После полуночи, когда внутрь повеяло холодным воздухом, Квини подняла голову:
— Бабуля!
— Ну что, Тачина?
— Когда я была маленькой, ты рассказывала мне по ночам о Святой Тайне, и ты мне как-то сказала…
— Ты еще кое-что помнишь?
— Я не забыла. Ты сказала мне, что ложь — наибольшее зло… и кто в лжи упорствовал, того убил Великий и Таинственный после молитвы людей о снопе правды.
— Это я тебе говорила.
— Но теперь нет больше сил.
— Это зависит от нас, Тачина. Кого бы ты хотела убить за ложь?
— Гарольда.
Перед восходом солнца обе женщины наконец забылись на час.
Утром Стоунхорн и Квини поехали с лошадьми к отдаленному источнику, чтобы напоить там животных и не расходовать домашний запас воды. Лужи в русле ручья стали еще меньше и готовы были совсем исчезнуть.
По дороге домой Кинги пересекли сосновую рощицу. Здесь Квини остановилась, повернул назад своего Пегого и Стоунхорн.
— Что станет с лошадьми зимой? — спросила молодая женщина. — Не могли бы мы здесь построить навес?
Стоунхорн осмотрелся.
— Да, это я еще мог бы сделать. Это верно.
— Я написала письмо, Стоунхорн.
Он ждал, что она скажет дальше.
— Не тебе. Другому Инеа-хе-юкану. Старому вождю, имя которого тебе дала твоя мать.
— Что у тебя за мечты? Он, должно быть, уже… ему должно быть теперь больше ста лет.
— Возможно, так и есть.
Стоунхорн посмотрел на нее:
— Итак, у меня жена, которая пишет письма!
Пегий кусал трензеля. Они продолжили путь.
По возвращении Квини села на корточки на лугу за домом. Она сдвинула колени, оперлась в них локтями и положила голову в ладони. Так она просидела много часов, и никто не мешал ей. Бабушка и Стоунхорн понимали, что ей надо подумать.
На следующее утро Кинги увидели автомобиль, который уже чуть свет ехал внизу со стороны агентуры. Стоунхорн, который с Квини стоял у загона для лошадей и уже зануздал себе для поездки Пегого, пошел в дом, Квини — за ним. Он достал оба своих пистолета, которые были еще полностью заряжены, и надел один на себя.
— Живым меня больше не возьмут.
Квини смотрела в землю. Она не хотела показать своего страха.
Стоунхорн вышел с женой на лужок перед домом. Автомобиль свернул с пустого шоссе на дорогу, ведущую вверх. Теперь было видно, что только один человек был внутри.
«Форд» остановился, и наружу вышел Эйви.
— Хэлло!
— Хэлло, — ответила Квини.
— Надо кое о чем поговорить. — Врач подошел ближе. — Есть у Кингов несколько минут для меня?
Стоунхорн показал рукой, что Эйви может зайти в дом. Врач последовал знаку, вошел в помещение и сел на краешек кровати. За ним вошла Квини. Стоунхорн остался стоять на пороге.
— Квини, — начал врач, — ну, как тут у вас дела? Через несколько дней начинается ваш последний школьный год. Вы уже подготовились к отъезду в художественную школу?
— Я остаюсь здесь.
— Именно на этот ответ я и рассчитывал. Когда вы ждете ребенка?
— В начале апреля.
— До этого еще далеко. Наверное, вы можете сдать экзамен на бакалавра на три месяца раньше, чем остальные. Вы же лучшая ученица.
— Я могу сдать его и годом позже, как делают многие. На эту зиму я останусь здесь.
— Вы это обдумали?
— Я сказала.
— О'кей. Вы знаете, что ваше решение вызовет много неприятностей?
— Не для меня.
— Вы должны, по меньшей мере, подать заявление!
— Для этого у меня есть время, бумага и шариковая ручка.
— Вам известно постановление об обязательном образовании?
— Я думаю, вы напишете мне справку, док. Так я предполагала.
— Дитя мое, Эйви не всемогущ. Это же уже много раз доказано. Джо, что вы на это скажете?
— Ничего.
— Это немного. Загляните как-нибудь ко мне мимоходом, а?
— Нет.
— Будьте благоразумны, Джо. — Эйви претендовал на доверие. — Вам известно так же хорошо, как и мне, что вы в нездоровом состоянии. Стимуляторы, которые вам так любезно вводили, скоро перестанут действовать. Мы должны о вас позаботиться.
На лице индейца отразилась такая ненависть, что врач испугался.
— Замолчите вы, Эйви. Эти слова, что вы говорите, я уже в третий раз слышу. Прежде чем я их услышу еще раз, я буду стрелять. Мне не надо больше никаких врачей.
Эйви сидел на краю кровати и сжимал и разжимал кулаки, словно душил кого-то.
Наконец он поднялся.
