Лишь час опасности —
проверка для мужчины.
Антон проснулся от душераздирающего крика и острого, вонзившегося в сердце удара. Сел на кровати, ошалело огляделся. И понял, что это кричал во сне он сам: снова увидел руки, беспомощно взметнувшиеся над толпой, а потом, когда толпа отхлынула, — тело, вдавленное в камень, в мостовую на площади у Техноложки.
«Не могу!.. — он стиснул зубы так, что заныло в скулах. — Не могу!..»
Подошел к окну.
Уже брезжило. По пыльному стеклу, оставляя прозрачный след, скользила последняя капля ночного дождя.
Он прижался лицом к стеклу. Холодило лоб. Паркет жег босые ступни.
Внизу дворник, поводя плечами как косарь, скреб метлой мостовую.
«Что же я?.. Ведь решил... Неужели трушу?..»
Семен перекатил из ладони в ладонь чугунный шар, похожий на кегельный, подбросил. Шар был тяжел, пригнул к полу руку.
— Сумасшедший! — вскрикнула девушка.
— Боишься, Джавоир? — Семен рассмеялся.
Глаза у него были светло-карие, круглые, бесшабашно-веселые. А голос — неожиданно сиплый, как у закоренелого курильщика.
— Зачем боишься, сестренка? Запала ведь нет.
— А детонация?
— Эх, учу тебя, учу — никакого толку! Здесь, — он постучал костяшками пальцев по оболочке, — не гремучая ртуть, а панкластит, он без запала спокойный — это не гремучка.
Но все же бережно опустил ядро и вкатил его в узкую щель меж камнями стены. В углублении матово поблескивали черные спинки таких же ядер.
— Сколько уже?
— Пятнадцать, — ответила девушка, влюбленно глядя на брата.
— На сегодня хватит.
Он камнем заложил отверстие хранилища, провел ладонью по темно-русым, распадающимся на две пряди волосам. Пальцы левой руки были неестественно выпрямлены.
В узкое незастекленное окно вливался свежий воздух. Он выветривал острый запах серной кислоты, наполнял комнату ароматом пшата. Дом был на краю селения. Из окна просматривалась дорога. Она спускалась в долину, к подвесному мосту, переброшенному через шумную речку. Ледяная вершина противоположной горы уже сверкала под утренним солнцем.
Семен глубоко вздохнул и потянулся, разминая отяжелевшие плечи.
— Больше не надо, Джавоир, хватит, — устало повторил он. — Пойдем спать.
Ольга вышла на крыльцо — и остановилась пораженная: вчера еще в палисаднике все было голо, только набухали почки на ветвях, а сейчас куст сирени окутала зеленая дымка, блестели листки на березе и спавшая с зимы осина — чудо! — ожила, задрожала под неуловимыми токами воздуха, роняя с изумрудно-огненных язычков хрустальные капли. «И сладкий трепет, как струя, по жилам пробежал природы...» — всплыло в уме давнее, радостное и грустное.
Скользнув взглядом по резным филенкам перил, женщина спустилась с крыльца. Одной рукой она поддерживала таз, краем упиравшийся в бедро. Поставила таз у березы и начала развешивать мокрые тряпицы на веревке, протянутой от столбика крыльца к осине. Встряхнула полотенце, вышитое пунцовыми петухами. «А у нас вишни уже белым-белые...».
Она вернулась в дом. Егор встретил ее восторженным взглядом. «Надо же! Глупый мальчишка...»
— Пора за работу, — строго сказала она.
Юноша открыл крышку сундука, вынул хлам. Вместо днища в сундуке была еще одна крышка, ведущая в подпол. Егор поднял и ее.
Ольга спустилась первой. В подполе было холодно и сыро. Лампа едва освещала черные стены.
— Будем расширять в ту сторону, — показала женщина.
В углу, за тюками, что-то зашуршало.
— Мыши! — испуганно воскликнула она. — Ужас как боюсь мышей!
— А я... — начал Егор и осекся. — И я тоже боюсь.
Его глаза все так же светились восторгом:
— Мне... Мне хочется называть вас Софьей. Только не дай вам бог ее судьбу.
— Сплюньте через левое плечо! — легко рассмеялась она. — А где сейчас ваша невеста, Егор?
— В Гельсингфорсе, у родичей, — упавшим голосом проговорил юноша.
— Я слышала — очень красивая девушка, — сказала Ольга.
Она по-крестьянски поплевала на ладони, взялась за черенок лопаты:
— Ну, начнем! Нам надо подготовить побольше места: завтра транспорт уже прибудет.
Скрипнула заслонка «глазка». Затем трижды визгливо провернулся в замочной скважине ключ.
— Нумер сто шешдесят третий, пожалте-с на прогулку, — прогудел надзиратель.
Леонид Борисович поднялся с привинченного к полу табурета, направился к двери, потом — по коридорам, переходам, лестницам...
Загон для прогулок был пуст. Леонида Борисовича и на воздух выводили одного. Не давали газет, не позволяли свиданий.