Все это он говорил исключительно для проформы, поскольку уже десять минут назад осознал, что пациент неизлечим. Они мило побеседовали еще около часа о родном доме молодого человека в Чили и о его жизненных устремлениях. Никогда еще Дик так близко не подходил к пониманию подобного характера не с профессиональной, а с житейской точки зрения. Ему стало ясно, что именно неотразимое обаяние Франсиско сделало для него возможным грубое нарушение общественной морали, а ведь Дик всегда считал обаяние самодостаточной ценностью – будь то безрассудное мужество несчастной, которая скончалась утром в клинике, или не лишенная изящества бравада, с которой этот пропащий юноша излагал старую как мир историю своего порока. Дик пытался раскладывать жизнь на части, достаточно мелкие, чтобы можно было хранить их в разных уголках памяти, потому что понимал: целое не всегда качественно равно сумме составляющих, и жизнь после тридцати можно охватить взглядом только по сегментам. Его любовь к Николь и к Розмари, его дружба с Эйбом Нортом, с Томми Барбаном в расколотой войной вселенной… Эти жизненные связи подводили людей так близко к нему, что формировали и его собственную личность – казалось, возникал лишь выбор: взять от них все или не брать ничего; как будто он был обречен до конца жизни нести в себе эго людей, с которыми когда-то встречался, которых когда-то любил, и полнота его собственного существования зависела только от полноты их существований. Было в этом что-то неизъяснимо печальное: так легко быть любимым – так трудно любить.
Пока он беседовал на террасе с юным Франсиско, в поле его зрения вплыл призрак из прошлого. Высокая зыбкая мужская фигура, отделившись от кустарника, нерешительно приблизилась к ним. Поначалу мужчина являл собой столь неприметно-скромную часть колеблющегося пейзажа, что Дик едва различал его. Но уже в следующий момент он встал и, рассеянно тряся руку пришельцу, мучительно пытался вспомнить его имя, думая про себя: «Господи, да я разворошил гнездо!»
– Доктор Дайвер, если не ошибаюсь?
– А вы, если не ошибаюсь, мистер… э-э-э… Дамфри?
– Да, Роял Дамфри. Однажды я имел удовольствие обедать в вашем очаровательном саду.
– Ну как же, как же, конечно. – Стараясь умерить восторг мистера Дамфри, Дик прибег к сухой хронологии: – Это было в тысяча девятьсот… двадцать четвертом или двадцать пятом…
Он намеренно не садился, однако Роял Дамфри, выглядевший поначалу таким робким, на поверку оказался не таким уж тюфяком; он весьма развязно и игриво заговорил с Франсиско, но тот, стыдясь собеседника, попробовал, так же как и Дик, отшить его.
– Доктор Дайвер, прежде чем вы уйдете, хочу вам сказать, что никогда не забуду вечер, проведенный в вашем саду, и то, какой любезный прием вы и ваша супруга нам тогда оказали. Для меня это осталось одним из лучших, счастливейших воспоминаний в жизни. Мне редко доводилось быть участником такого изысканного собрания.
Дик продолжал по-крабьи пятиться к ближайшей двери.
– Очень рад, что у вас остались такие приятные воспоминания. А теперь мне нужно повидаться с…
– Понимаю, – сочувственно подхватил Роял Дамфри. – Я слышал, он умирает.
– Кто умирает? – опешил Дик.
– Наверное, мне не следовало это говорить, но у нас с ним общий врач.
Дик воззрился на него в изумлении:
– О ком вы?
– О вашем тесте, разумеется… Вероятно, не стоило…
– О моем – о ком?
– Неужели я первый, кто…
– Вы хотите сказать, что отец моей жены здесь, в Лозанне?
– Ну да, я думал, вы знаете… и предположил, что именно поэтому вы здесь.
– Кто его лечит?
Дик нацарапал фамилию врача в блокноте, извинился и заспешил к телефону.
Доктор Данже согласился встретиться с доктором Дайвером безотлагательно.
В первый момент этот молодой врач из Женевы испугался, что может потерять выгодного пациента, но когда Дик заверил его в обратном, признался, что мистер Уоррен действительно при смерти.
– Ему всего пятьдесят, но его печень полностью утратила способность к регенерации; причина – алкоголизм.
– Он не поддается лечению?
– Организм уже не принимает ничего, кроме жидкостей. С моей точки зрения ему осталось дня три – от силы неделя.
– Его старшая дочь мисс Уоррен знает о его состоянии?
– Он изъявил желание, чтобы об этом не знал никто, кроме его слуги. Впрочем, я только сегодня утром счел необходимым поставить в известность его самого. Он страшно разволновался, хотя с самого начала болезни был настроен в духе религиозного смирения.
– Ну что ж, – задумчиво произнес Дик, – в любом случае семейные проблемы мне придется взять на себя. Но полагаю, родственники потребуют консилиума.
– Ваша воля.
– Не сомневаюсь, что выражу их общее мнение, если попрошу вас связаться с самым известным в здешних краях медицинским авторитетом – доктором Гербрюгге из Женевы.
– Я и сам о нем думал.
– Минимум день я еще пробуду здесь и непременно свяжусь с вами.
Вечером Дик посетил сеньора Пардо-и-Сьюдад-Реаль, чтобы изложить ему свои выводы.
