Титул графа ди Мингетти был пожалован ее мужу папой римским, а его богатство проистекало из марганцевых рудников Юго-Западной Азии, владельцем и управляющим которых он являлся. Кожа у него была недостаточно светлой даже для того, чтобы претендовать на место в пульмановском вагоне южнее линии Мэйсон – Диксон; он вел свое происхождение от какого-то из племен кабило-берберо-сабейско-индийского пояса, который тянется вдоль Северной Африки и Азии, их европейцы предпочитают полукровкам, коими кишат портовые города.
Когда эти два царственных семейства, одно – представлявшее Восток, другое – Запад, сошлись лицом к лицу на вокзальном перроне, дайверовский размах показался суровой простотой первых покорителей Дикого Запада по сравнению с восточным великолепием ди Мингетти. Хозяев сопровождали мажордом-итальянец с жезлом в руке, четверо вассалов-мотоциклистов в тюрбанах и две дамы с лицами, наполовину скрытыми под вуалью, которые почтительно держались чуть позади Мэри и приветствовали Николь замысловатым восточным поклоном, совершенно ее ошеломившим.
Самой Мэри, так же как Дайверам, подобная церемония казалась чуточку комичной, о чем свидетельствовала виновато-снисходительная усмешка графини, но голос, когда она представляла гостям своего мужа со всеми его азиатскими регалиями, звучал гордо и почтительно.
Переодеваясь к обеду в отведенных им апартаментах, Дик и Николь обменивались притворно-благоговейными гримасами: богатство, претендующее на то, чтобы казаться демократичным, вдали от людских глаз делало вид, будто ему претит богатство, столь вульгарно выставляющее себя напоказ.
– Малышка Мэри Норт точно знает, чего хочет, – бреясь, пробормотал Дик сквозь мыльную пену. – Эйб научил ее всему, и теперь она замужем за Буддой. Если Европа когда-нибудь станет большевистской, она выйдет за Сталина.
Николь, подняв голову от несессера, строго отозвалась:
– Следи за своим языком, Дик. – И, не выдержав, рассмеялась: – Но вообще-то они великолепны. Так и видишь, как при их появлении военный флот салютует им из всех орудий, а Мэри при посещении Лондона подают королевский экипаж.
– Ладно, послежу, – согласился Дик и крикнул, услышав, что Николь, открыв дверь, просит кого-то принести ей булавки: – А мне – стаканчик виски, если можно, а то что-то у меня от горного воздуха голова кружится!
– Сейчас принесет, – сказала ему Николь через закрытую дверь ванной. – Это была одна из тех див, что встречали нас на станции. Теперь без вуали.
– Мэри что-нибудь рассказала тебе о своей жизни? – спросил он.
– Почти ничего. Ее больше интересовала великосветская жизнь. Она забросала меня вопросами о моей генеалогии и тому подобном, будто я в этом что-то смыслю. Но похоже, у ее супруга есть двое весьма смуглых детишек от другого брака, причем один из них страдает какой-то азиатской болезнью, которую здесь не могут диагностировать. Нужно предупредить наших, чтобы остерегались. Конечно, будет неудобно – Мэри непременно заметит. – Она тревожно нахмурилась.
– Заметит, но поймет, – успокоил ее Дик. – А может, больного ребенка и не спускают с постели.
За обедом Дик поддерживал беседу с Оссейном, который, как оказалось, учился в частной английской школе. Тот интересовался деятельностью биржи и Голливудом, и Дик, подстегивая воображение шампанским, рассказывал ему нелепые сказки.
– Миллиарды? – изумлялся Оссейн.
– Триллионы, – заверял его Дик.
– Я даже не представлял себе…
– Ну, может быть, миллионы, – уступал Дик. – И каждому гостю в отеле предоставляется гарем… во всяком случае нечто, сопоставимое с гаремом.
– Даже если он не актер и не режиссер?
– Да будь он кто угодно – хоть простой коммивояжер. Мне самому тоже прислали с дюжину кандидаток, но Николь этого не потерпела.
Когда они снова оказались в своих апартаментах, Николь упрекнула его:
– К чему было столько пить? И зачем при нем употреблять слово «дикий»?
– Прости, я хотел сказать «тихий», просто с языка сорвалось.
– Дик, это совсем на тебя не похоже.
– Еще раз – извини. Я действительно теперь не очень похож на себя.
Той ночью, когда Дик открыл окно в ванной, выходившее на узкий, как труба, и серый, словно крысиная шкура, двор замка ди Мингетти, его оглашала непривычная заунывная мелодия, печальная, как звуки флейты. Два мужских голоса пели на каком-то восточном наречии, изобиловавшем гортанными звуками. Дик свесился через подоконник, однако никого не увидел; в напеве явно был некий религиозный смысл, и ему, усталому и опустошенному, захотелось, чтобы эти двое помолились и за него, но чего именно просить у Бога, он не знал – разве только того, чтобы не сгинуть во все более грозно накатывавшей на него безысходной тоске.
На следующий день в редком лесу, покрывавшем склон горы, для них устроили охоту на каких-то костлявых птиц – бедных родственниц куропатки. Процедура неубедительно имитировала церемониал английской охоты с кучей неумелых загонщиков – чтобы никого из них не подстрелить ненароком, Дик бил только влет.
По возвращении они застали Ланье в их гостиной.
