Они быстро окунулись, и Томми, увидев, как она дрожит, энергично растер ее полотенцем. Когда с еще не просохшими волосами, с блестящей после освежающего купания кожей они уселись в машину, обоим не хотелось уезжать. Им было очень хорошо вместе, и когда Томми принялся ее целовать, она почувствовала, как для него исчезает все вокруг, кроме ее бледных щек, белизны ее зубов, прохлады ее лба и пальцев, гладивших его лицо. Все еще настроенная на волну Дика, она ждала объяснений, оценок, но ничего подобного не последовало. И убедившись, что ничего и не будет, она разнеженно и счастливо устроилась на сиденье поудобней и дремала всю дорогу, пока звук мотора не изменился и она не почувствовала, что машина начала взбираться вверх, к вилле «Диана». У ворот она почти неосознанно поцеловала Томми на прощание. Даже гравий теперь по-иному шуршал у нее под ногами, и ночные звуки сада представлялись эхом чего-то, уже отошедшего в прошлое, и все-таки она была рада, искренне рада вернуться домой. Бурное стаккато минувшего дня оказалось волнующе приятным, но подобное эмоциональное напряжение было ей непривычно.
В четыре часа следующего дня у ворот остановилось вокзальное такси, и из него вышел Дик. Вмиг утратив самообладание, Николь сбежала с террасы ему навстречу, лихорадочно стараясь взять себя в руки.
– А где машина? – спросила она.
– Я оставил ее в Арле – мне надоело сидеть за рулем.
– Из твоей записки я поняла, что ты уезжаешь на несколько дней.
– Мне помешал мистраль с дождем.
– Но ты доволен поездкой?
– Настолько, насколько бывает доволен человек, которому удается на время от чего-то убежать. Я довез Розмари до Авиньона и там посадил на поезд. – Они не спеша дошли до террасы, и он поставил чемодан на пол. – Я не стал писать об этом в записке, чтобы ты бог весть что себе не вообразила.
– Очень предусмотрительно с твоей стороны. – Николь почувствовала себя уверенней.
– Хотел выяснить, прибавилось ли у нее что-нибудь за душой, а выяснить это можно было, только оставшись наедине.
– И как – прибавилось?
– Розмари не повзрослела, – ответил он. – Вероятно, оно и к лучшему. А ты чем занималась?
Она ощутила, как у нее по-кроличьи задергалось лицо.
– Вчера вечером ездила потанцевать – с Томми Барбаном. Мы отправились…
Поморщившись, он перебил ее:
– Не надо мне ничего рассказывать. Независимо от того, что ты делала, я не хочу ничего знать определенно.
– Да тут и знать нечего.
– Да ладно, ладно, – сказал он и добавил так, словно отсутствовал целую неделю: – Как дети?
В доме зазвонил телефон.
– Если это меня – меня нет, – предупредил Дик и торопливо повернулся, чтобы уйти. – Мне нужно кое-чем заняться у себя в кабинете.
Николь дождалась, пока он скроется за родником, затем вошла в дом и сняла трубку.
– Николь, comment vas-tu?[72]
– Дик дома.
Томми застонал.
– Давай встретимся в Канне, – предложил он. – Мне нужно с тобой поговорить.
– Я не могу.
– Скажи, что ты любишь меня. – Она молча кивнула в трубку. – Скажи, что любишь, – повторил он.
– Да, да, но сейчас ничего нельзя сделать.
– Брось, конечно же можно, – нетерпеливо возразил он. – Дик прекрасно понимает, что между вами все кончено. Совершенно очевидно, что он сам от тебя отступился. Чего же он может требовать?
– Не знаю. Но я должна… – она запнулась, чуть не сказав «сначала спросить у Дика», и вместо этого произнесла: – Я тебе завтра напишу или позвоню.
Она слонялась вокруг дома, весьма довольная тем, что сделала. Сознание собственной порочности доставляло ей удовлетворение: она больше не была охотницей на дичь, запертую в загоне. Вчерашний день вспоминался в мельчайших подробностях, и эти подробности заслоняли память о таких же счастливых моментах того времени, когда ее любовь к Дику была свежа и безоблачна. Она уже думала о той любви немного снисходительно, и ей начинало казаться, будто с самого начала то была не столько любовь, сколько сентиментальная привязанность. Беспринципная женская память легко отринула все, что она чувствовала до замужества, в моменты тайной близости с Диком в разных закоулках мира. Поэтому ей нетрудно было лгать вчера Томми, уверяя его, что никогда прежде она не испытывала такого полного, такого всепоглощающего, такого предельного…
…Но затем угрызения совести и сознание собственного предательства, так бесцеремонно выкинувшего из памяти больше десяти лет жизни, заставили ее направиться к святилищу Дика.
