Перспектива покинуть Ахаггар делала меня особенно уязвимым. По мере того как шло время и гора Тахат удалялась, я все более критическим взглядом смотрел на мою звездную ночь… Не слишком ли я увлекся? Не истолковал ли на мистико-религиозный лад явления чисто соматические? Жажда, голод, переутомление изнурили мое тело, и начался бред. А это абсолютное блаженство, так запомнившееся мне, – не была ли то работа моего гипоталамуса, выделившего эндорфины? Эта «вера», которую я прозрел в себе, – быть может, просто духовная оболочка работы нервной системы, химических процессов, позволивших мне справиться с ужасом и усталостью?
Материалистические объяснения моей мистической ночи всплывали в мозгу – все более многочисленные, подробные, убойные. Мне легко было их находить, ведь на то я и философ. Если я ничего не сказал, вернувшись с Тахата, то не из стыдливости и не от нехватки слов, а потому, что разумная часть меня догадывалась, что мой рассказ будет откровенно смешон.
И все же…
Когда скептическая компонента моего мозга умолкала, я вновь ощущал радость, покой и блаженство.
Что же останется, после того как я покину пустыню? Выдержит ли мое откровение бремя лет? Не деградирует ли моя вера, когда я пересеку границу?
– Вот и джипы!
Марк и Мартина ликовали. Все поднялись и потащили свои рюкзаки к машинам.
Абайгур встал передо мной. Мы бесконечно долго смотрели друг на друга и молчали. Мы знали, что больше никогда не увидимся.
Он улыбнулся. И я улыбнулся в ответ.
В этом прощании, несмотря на волнение, увлажнившее наши глаза, радость перевешивала горе: мы расставались, и это было больно, но сильнее было счастье оттого, что мы узнали друг друга.
Он положил руку мне на плечо, посмотрел своими светлыми глазами и, хоть я до сих пор не знаю, было ли это сказано, или я услышал непроизнесенные слова, дал мне свой последний совет жителя Сахары:
– Не забудь незабываемое.
Двадцать пять лет прошло между экспедицией в Сахару и моим рассказом о ней сегодня.
Моя вера пережила и смену обстановки, и бег времени; она лишь росла; тонкая струйка среди пустыни расширилась до размеров полноводной реки. Такова, по обыкновению, судьба истоков…
Я долго хранил эту веру в тайне. Она потихоньку изменяла меня. По мере того как она прокладывала свое русло, мое мировосприятие обогащалось: я читал книги, развивающие духовность, как восточные, так и западные, я входил в сад религий через потайную дверцу, незаметную в глубине, дверцу поэтов-мистиков, этих ничейных людей, далеких от догм и уставов, которые чувствуют, а не предписывают. К гуманистическому взгляду на верования разных народов прибавилось внутреннее пламя, то, что я делил с людьми всех эпох и всех широт. Завязывались братские узы. Мир рос.
По возвращении из Ахаггара зачаточный писатель, дремавший во мне с детства, сел за стол, чтобы занести на бумагу живущие в нем истории. Я родился дважды: в первый раз в Лионе в 1960-м, во второй – в Сахаре в 1989-м.
С тех пор романы, пьесы, новеллы, сказки шли чередой из-под моего пера под небом безмятежности, порой с трудом, чаще легко, всегда со страстью. Вдохновенная ночь подарила мне гармонию; мои тело, сердце и разум звучали в унисон, а не тянули каждый в свою сторону. Этот опыт дал мне прежде всего цель. Талант остается тщетным, если служит только себе самому, не имея иной задачи, чем добиться признания, восхищения или аплодисментов; истинный талант должен передавать ценности, которые выше его и его возвышают. Если я смог стать однажды ночью вместилищем откровения, то имел в собственных глазах право высказаться.
Я дрожу: как бы не истолковали неверно мою исповедь… Нет, я не вижу в себе ни пророка, ни вдохновителя; нет, я не считаю себя рупором Бога; наоборот, я полагаю себя недостойным благодати, которую получил, и, даже если буду трудиться над собой всю жизнь, никогда не смогу ее заслужить.
Однако, подобно всякому человеку, я не хочу лукавить: я живу и пишу, исходя из одного – моей души. А она видела свет – и видит его до сих пор, даже сквозь самую черную тьму.
Я хранил мою ночь в тайне, пока однажды меня не доняла расспросами одна журналистка. «Откуда что берется, – твердила она, – отчего такой любовью к жизни, таким душевным покоем дышат ваши книги? Вы беретесь за трагические сюжеты и пишете без снисходительности, без пафоса, без отчаяния. Каким чудом?» Я был с ней знаком, высоко ее ценил, знал, что она протестантка, и ее настойчивая прозорливость сделала свое дело: я признался, что встретил Бога у подножия горы Тахат.
– Вы вернетесь туда? – поинтересовалась она.
– Вернуться туда… Зачем?
Одного раза достаточно.
Достаточно одной веры.
Когда к тебе обращается незримое, надо научиться жить с этим подарком.
Самое удивительное в откровении то, что, несмотря на очевидность испытанного, ты по-прежнему свободен. Свободен не видеть, что произошло. Свободен преуменьшить происшедшее. Свободен отвернуться. Свободен забыть.
