Труд - постоянный, изнурительный - поглотил всю энергию Николая, все его душевные способности. Бесконечные физические усилия составляли, как теперь выяснилось, главное содержание жизни людей на войне. Перед тем как вступить в бой, им приходилось много ходить, таскать тяжести, подолгу не раздеваться, терпеть холод, мало спать. В избе, где они ночевали, тесно привалившись один к другому, было трудно дышать; в землянках горький дым ел глаза. И ничто здесь, в окружающем, не вознаграждало как будто за эти непомерные лишения... Шли весенние дожди, намокшая одежда не просыхала на Николае, но это ни в ком не вызывало сочувствия. Люди соседствовали со смертью, но часто были невнимательны друг к другу, грубы, насмешливы. Командиры отдавали приказания резкими голосами, взводный хмурился и почему-то злобно поглядывал на Уланова, когда тот, изнемогая, тащился вместе со всеми в походной колонне. И даже товарищам по отделению не было, казалось, дела до того, что Николай Уланов собирался отдать за родину жизнь, единственную у него.
Николай устал стоять и опустился на корточки. В темноте было слышно бойцы хрустели сухарями, жевали; булькала жидкость, выливавшаяся из фляжек.
- Умял консервы, Рябышев? - прозвучал саркастический голос Кулагина.
- Нет еще, - невнятно, видимо, с полным ртом, отозвался солдат.
- Ничего, питайся... Запоминай вкус... На том свете не дадут таких... сказал Кулагин.
- Ну, чего... чего цепляешься? - давясь, прохрипел Рябышев.
- Чудак, для твоей пользы говорю...
Николай слабел от тоски и одиночества. Неожиданно для самого себя, юноша беззвучно заплакал. Он не опускал лица и не утирал слез, набегавших на мокрые от дождя щеки.
- Ох, и достанется нам! - снова услышал он недобрый голос Кулагина. - В такую мокрель наступать вздумали.
- Содержательный день предвидится, - произнес глуховатый бас, принадлежавший солдату со странной фамилией Двоеглазов.
- Ничего не достанется! - звенящим голосом заговорил Николай. Губы его стали солеными, он облизнул их.
- Москвич! И ты здесь? - сказал Кулагин.
- Ничего не достанется, - повторил Николай. - Зачем панику разводить.
Он и сам был взволнован неожиданной быстротой, с которой очутился на передовых позициях. В глубине души он чувствовал себя обманутым обстоятельствами, и лишь самолюбие не позволяло ему признаться в этом.
- Какая тут паника? Застрянем в грязи, вот и все, - проговорил Кулагин.
- Кому интересно застревать, тот, конечно, застрянет, - перебил Николай. Не видя Кулагина, он мог не скрывать своих слез, только голос его дрожал, готовый сорваться. - А кто понимает, что враги топчут родную землю, что родина в опасности, - тот застревать не станет.
- Ты кому это говоришь? - пробормотал, как будто удивившись, Кулагин.
- Очень правильно, что мы наступаем! - всхлипнув, закричал Николай. Ни минуты нельзя терять, когда подумаешь, что там творится... в Смоленске, в Минске. Немцев надо гнать, гнать безостановочно... А рассиживаться мы после войны будем.
- Не кричи. Услышать нас могут, - сказал Двоеглазов.
- Ох, я забыл! - прошептал Николай, пораженный тем, что враги находятся так близко от него.
Несколько секунд он испуганно прислушивался.
"Господи, зачем я все это говорил! - подумал он. - Как будто бойцы не понимают... Завтра многих уже не будет..."
Но Николай спорил не столько с Кулагиным, сколько с вероломной судьбой. Испытания, выпавшие на его долю, были слишком тяжелы, и со страстным отчаянием он защищал то, что облагораживало их...
Установилось недолгое молчание. Слышались чьи-то чавкающие шаги, стучали по плащ-палаткам капли, падавшие с ветвей.
- Вот я увижу, как ты их гнать будешь, - со злостью сказал Кулагин.
"Увидишь... Все увидят..." - мысленно отвечал Николай, огорченный, пристыженный, готовый героически умереть сейчас, сито минуту.
- А меня учить нечего, - продолжал Кулагин, - я тоже всякие слова говорить умею.
- Перестань, - прогудел Двоеглазов.
- Чего он лезет? Сам наклал полные штаны, а других агитирует.
"Пусть говорит, пусть... Завтра все увидят, все узнают..." - твердил Николай.
Он чувствовал себя отвергнутым товарищами, но решимость завтра же оправдаться в их глазах несколько успокоила его. Глаза его высохли, и во всем теле ощущалась та томительная пустота, что бывает после слез. Бойцы молчали, кто-то возился, позвякивая котелком, кто-то неразборчиво шептал во сне.
"А я вот не могу спать", - подумал Уланов. Он облокотился на мешок и положил голову на руку. Сырой, винный запах перегнивших листьев поднимался от земли.
"Странно, что ничего не меняется, хотя завтра, быть может, меня не будет... - неясно думалось Николаю. - Так же пахнут старые листья, так же шумит дождь..." - не словами говорил он про себя, но таков был смысл его грустного недоумения.
