Двоеглазов, костлявый, длиннорукий, поддерживал огонь, бросая в него ветки можжевельника. Их разом охватывали быстрые языки, и густой, горький дым длинными космами уносился кверху. Зеленые лапы, треща, выгибались в пламени и, отгорев, становились прозрачно-розовыми. Потом их остекленевшие иглы быстро меркли и осыпались синеватым пеплом.
- Потрудилась пехота... Приняла боевое крещение, - проговорил Двоеглазов, помешивая щепкой в котелке.
- Я его с колена взял... Приложился - и с одного выстрела... Не веришь? - кричал Рябышев, все еще не понимая, как случилось, что он убил немца, а не немец его.
- Почему не верю? Обыкновенная вещь, - сказал Двоеглазов.
- А я?! - выкрикнул Николай. - Он, понимаете, ползет на меня, а я жду...
- Все потрудились, - согласился Двоеглазов. - Ну, угощайтесь, орлы!.. Он снял с огня котелок, морщась и отворачиваясь от дыма.
Николай, обжигаясь, хлебнул, и на зубах его хрустнул уголек...
- Колечкина нету, ребята! Не видали Колечкина? - раздался чей-то встревоженный голос.
Бойцы замолчали, невольно оглядываясь по сторонам. Николай почувствовал как бы внезапный укол и опустил кружку.
- Может, найдется еще, - сказал Петровский, грузный, краснолицый, грея над паром руки.
- Савельева нету... Титова нету, Климова... Кулагина... - продолжал тот же голос.
- Чего считаешь? - гневно отозвался другой.
- Сами не видим, что ли? - сказал Петровский.
"Кулагин погиб..." - подумал Николай, прощая солдату сейчас все свои обиды. Но он был слишком полон ощущением возвратившейся жизни, чтобы предаваться долгой печали о тех, кто не сидел рядом.
- Не достал фрица Кулагин. А зачем ему был целый фриц? Стрелял бы на дистанции - и все... - проговорил Рябышев с наивным превосходством живого человека над мертвым.
- Мечта у него была, - вмешался в разговор Двоеглазов. - У каждого своя мечта в бою есть...
- Разве не одна у всех? - спросил Петровский.
- Как это может быть? - удивился младший сержант. - Даже фамилии у нас разные... У меня выделяющая: Двоеглазов, а другого зовут просто Иванов.
- Фамилии разные, а советская власть одна, - сказал Петровский.
- Я про то и толкую, - Двоеглазов кинул в костер ветку и отполз от забушевавшего пламени. - Жизнь у нас, точно, общая, а интерес у всякого свой... Вот ты, скажем, кем был в гражданке?
- Агроном я... Что с того?
- Значит, твоя забота была за землей ходить...
- У нас земля скупая! - закричал Рябышев. - Мы ее и так и этак, и солями, и калеями...
- А у него вот, - Двоеглазов указал на Рябышева, - у него другой интерес... Человек еще молодой, он для себя какой ни на есть принцессы дожидается...
- За фронтовика любая пойдет... - подтвердил Рябышев.
- Видел? - сказал Двоеглазов. - И правильно: за фронтовика пойдет... А я - лепщик... У меня свой интерес... У меня - семейство, жена... Я дочкам намерен полные условия обеспечить...
Он встал на колени и, устремив на Петровского покрасневшие, заслезившиеся глаза, произнес:
- Я считаю - мы богато жить должны... Я хочу, чтоб дочки шоколад ели и персики.
- На здоровье! - весело проговорил Петровский.
- Я немца бью, а сам об семье думаю... И каждый думает, что он себе большую удачу в бою добывает... А получается, что каждый за всех воюет...
"Что же я добываю, для себя?" - подумал Николай, и его будущее как бы засверкало перед ним.
Николай хотел еще слишком многого в самых разнообразных направлениях, затрудняясь избрать что-нибудь определенное. Его предположения в этом смысле пока часто менялись в зависимости от впечатлений, из которых последние были всегда наиболее привлекательными. Но, тем не менее, все, что ожидало его, было превосходно, ибо он прошел уже через самое трудное... Он подумал о Маше, и его охватило волнение от уверенности в том, как хорошо все будет у него с ней.
- Тебя, конечно, сразу на курорт отправят, - говорил Двоеглазов Петровскому. - Тебе в Сочи надо, на грязи...
- Там, говорят, действительно помогает, - глядя на свои короткие, лоснящиеся пальцы, ответил тот.
- Еще как помогает, - подтвердил Двоеглазов.
Победа, одержанная только что, как будто перенесла солдат в страну обязательного исполнения желаний. Мир, вчера еще жестокий, покорно ныне простирался перед ними, и они ступали по его зеленым лугам... Нигде люди так много не мечтали, как на войне, и никогда их мечтания не казались такими осуществимыми, как после победоносного боя.
Комиссар лежал недалеко от костра, вытянув в траве тощие ноги, закрыв глаза, так как солнце било в лицо. Заснуть Лукину, однако, не удавалось... Ему хотелось куда-то идти, что-то сделать, о чем-то важном распорядиться, хотя остатки батальона были по приказу выведены на отдых... Прислушавшись к разговору у костра, Лукин заинтересовался.
"Ну, что же... Бойцы правы, - решил он. - Родина - это также очень личное переживание... Это сама жизнь каждого из нас, с тем, что было в ней, что есть, что еще не достигнуто..."
