- Суровый человек, - подтвердил Волошин.
Они вышли из школы и пересекли двор. Уже наступила ночь, и только на западе светилась узкая зеленоватая полоска. Невидимые деревья свежо и горько пахли в темном воздухе. На крылечке флигеля белела протянутая для просушки простыня.
- Может быть, он захочет что-либо сестре передать? - сказал Волошин.
- Как вы спросите об этом, если даже он в сознании? - проговорил профессор.
- Спросить действительно трудно... - согласился после молчания Волошин. - Впрочем, он солдат...
Юрьев нащупал деревянные шаткие перильца и прислонился к ним.
- Эх, как неладно! - сказал комиссар. - Одно утешение - двух дивизий у Гитлера как не бывало. Сейчас их доколачивают...
Под окнами домика едва обозначались светлые стебли голых еще мальв. Кони, привязанные где-то поблизости, позвякивали уздечками.
- Теплынь какая! - заметил Волошин. - Не верится даже.
- Да, наконец... - отозвался профессор.
- Ну, что ж, пойдемте, - хмуро проговорил комиссар, преодолевая глухое желание повернуть назад, не заходя к умирающему.
Адъютант заканчивал уже подробное сообщение о событиях дня, когда в комнату Рябинина вошли Волошин и Юрьев. Генерал, завидя их, изогнул в улыбке тонкие, синие губы.
- Сдаюсь, товарищ комиссар, - проговорил он. - Теперь лечите меня... Обещаю повиноваться.
- Вот это хорошо! - сказал, покосившись на Юрьева, член военного совета.
- По всем правилам теперь лечите...
Рябинин не поднимал головы, но его скошенные на собеседников глаза задорно поблескивали. Победа его оказалась большей, чем он мог предполагать, и командарм чувствовал себя как всякий хорошо, с толком поработавший человек.
- Меня уж тут кололи... без сожаления... Но ничего, могу еще потерпеть, - добавил Рябинин.
Руки его, большие, с утолщенными кончиками пальцев, оплетенные набухшими темными венами, лежали поверх одеяла на груди, приподнимаясь вместе с нею. Глухой голос звучал негромко, затихая на окончаниях слов, и, казалось, каждая фраза давалась Рябинину с трудом. Комиссар, слушая, болезненно морщился от бессознательного напряжения... Профессор отошел к столу и шепотом разговаривал там с Маневич, время от времени поглядывая на генерала.
- Ну, рассказывайте новости... - попросил тот.
- Поздравляю вас, - твердо сказал Волошин. - Поздравляю и благодарю... Командующий фронтом лично намерен прибыть сюда. Думаю, он уже в пути.
Рябинин молчал, полуприкрыв морщинистыми веками глаза, приготовившись слушать дальше, и комиссар заторопился, боясь, что не успеет задать свой вопрос.
- Сергей Антонович, - решившись, начал он. - Как семья ваша? Если надо что-либо сделать?..
- Какая у меня семья! - сказал Рябинин. - У отца семь душ детей было, а у меня никого...
Он перевел дыхание и проговорил тихо, но с заметным оживлением:
- Отец мой железные дороги строил... потом путевым обходчиком служил... Помните, как это у Некрасова говорится: "Прямо дороженька, насыпи узкие... А по бокам-то все косточки русские..." Старые стихи, правдивые...
Лукаво сощурившись, генерал посмотрел на члена военного совета; тот ответил изумленным взглядом. Было грустной неожиданностью то, что Рябинин, видимо, не понимал своего положения... И комиссар внутренне содрогнулся от улыбки этого необщительного обычно и так поздно смягчившегося человека.
- Я Некрасова в свое время наизусть читал... - продолжал Рябинин. Может, я и отстал, я понимаю... Старики - народ консервативный. Я осенью этой в Туле был. Я там молодым мастеровал когда-то... В партию там вступил... В боевой дружине состоял. А старых друзей, поверите ли, не нашел нынче... Угомонились сверстники... И то сказать - некогда было их разыскивать, немец под городом стоял.
- Вы не хотели бы написать сестре? - с усилием спросил Волошин.
- Я уж не помню, когда ее видел... Вот фрицев выгоним - поеду в отпуск к ней.
Волошин, краснея от неловкости, понимающе кивнул головой.
- А по чистой уйду - в Туле поселюсь... Памятный город. Дом построю и под крышей голубятню заведу...
- Голубятню? - сказал комиссар.
- Обязательно... Я по поводу голубей в детстве перестрадал много завидовал очень, видите ли... А своих не было, как и другого прочего...
Рябинин помолчал, отдыхая.
- Бобылем вековать придется, - снова заговорил он. - Что теперь делать? В молодости остерегался семьей обзаводиться... Какие, думал, у профессионального революционера могут быть дети? А потом вижу - опоздал.
- Солдату без семьи спокойнее, - сказал комиссар.
- У солдата, Петр Андреевич, своя семья... Слышали, как бойцы у нас разговаривают? Незнакомого человека отцом зовут, пожилую женщину матерью, девушку - сестрицей... Меня, когда помоложе был, все дети дяденькой называли... Теперь уж я дедушкой стал... Вот и получается, что у меня внуков больше, чем у кого другого...
- Это вы правы, - обрадованно проговорил Волошин.
- А написать им всем никак невозможно...
- Им Совинформбюро напишет, - громко сказал член военного совета, освободили, мол, Каменское и еще столько-то населенных пунктов.
- Разве что так, - согласился Рябинин. - Ну, рассказывайте... Где теперь Богданов? Он - горячий, его удерживать надо...
