– А zéro, бабушка, выгода банка. Если шарик упадет на zéro, то всё, что ни поставлено на столе, принадлежит банку без расчёта. Правда, даётся ещё удар на розыгрыш, но зато банк ничего не платит.
– Вот-те на! а я ничего не получаю?
– Нет, бабушка, если вы пред этим ставили на zéro, то когда выйдет zéro, вам платят в тридцать пять раз больше.
– Как, в тридцать пять раз, и часто выходит? Что ж они, дураки, не ставят?
– Тридцать шесть шансов против, бабушка.
– Вот вздор! Потапыч! Потапыч! Постой, и со мной есть деньги – вот! Она вынула из кармана туго набитый, кошелек и взяла из него фридрихсдор. – На, поставь сейчас на zéro.
– Бабушка, zéro только что вышел, – сказал я, – стало быть, теперь долго не выйдет. Вы много проставите; подождите хоть немного.
– Ну, врёшь, ставь!
– Извольте, но он до вечера, может быть, не выйдет, вы до тысячи проставите, это случалось.
– Ну, вздор, вздор! Волка бояться – в лес не ходить. Что? проиграл? Ставь ещё! Проиграли и второй фридрихсдор; поставили третий. Бабушка едва сидела на месте, она так и впилась горящими глазами в прыгающий по зазубринам вертящегося колеса шарик. Проиграли и третий. Бабушка из себя выходила, на месте ей не сиделось, даже кулаком стукнула по столу, когда крупёр провозгласил «trente six» (тридцать шесть (франц.), вместо ожидаемого zéro.
– Эк ведь его! – сердилась бабушка, – да скоро ли этот зеришка проклятый выйдет? Жива не хочу быть, а уж досижу до zéro! Это этот проклятый курчавый крупёришка делает, у него никогда не выходит! Алексей Иванович, ставь два золотых за раз! Это столько проставишь, что и выйдет zéro, так ничего не возьмёшь.
– Бабушка!
– Ставь, ставь! Не твои.
Я поставил два фридрихсдора. Шарик долго летал по колесу, наконец, стал прыгать по зазубринам. Бабушка замерла и стиснула мою руку, и вдруг – хлоп!
– Zéro, – провозгласил крупер.
– Видишь, видишь! – быстро обернулась ко мне бабушка, вся сияющая и довольная. – Я ведь сказала, сказала тебе! И надоумил меня сам господь поставить два золотых. Ну, сколько же я теперь получу? Что ж не выдают? Потапыч, Марфа, где же они? Наши все куда же ушли? Потапыч, Потапыч!
– Бабушка, после, – шептал я, – Потапыч у дверей, его сюда не пустят. Смотрите, бабушка, вам деньги выдают, получайте! Бабушке выкинули запечатанный в синей бумажке тяжеловесный сверток с пятидесятью фридрихсдорами и отсчитали не запечатанных ещё двадцать фридрихсдоров. Всё это я пригреб к бабушке лопаткой.
– Faites le jeu, messieurs! Faites le jeu, messieurs! Rien ne va plus? (Делайте вашу ставку, господа! Делайте вашу ставку! Больше никто не ставит? (франц.) – возглашал крупёр, приглашая ставить и готовясь вертеть рулетку.
– Господи! опоздали! сейчас завертят! Ставь, ставь! – захлопотала бабушка, – да не мешкай, скорее, – выходила она из себя, толкая меня изо всех сил.
– Да куда ставить-то, бабушка?
– На zéro, на zéro! опять на zéro! Ставь как можно больше! Сколько у нас всего? Семьдесят фридрихсдоров? Нечего их жалеть, ставь по двадцати фридрихсдоров разом.
– Опомнитесь, бабушка! Он иногда по двести раз не выходит! Уверяю вас, вы весь капитал проставите.
– Ну, врёшь, врёшь! ставь! Вот язык-то звенит! Знаю, что делаю, – даже затряслась в исступлении бабушка.
– По уставу разом более двенадцати фридрихсдоров на zéro ставить не позволено, бабушка, – ну вот я поставил.
– Как не позволено? Да ты не врёшь ли! Мусьё! мусьё! – затолкала она крупёра, сидевшего тут же подле нее слева и приготовившегося вертеть, – combien zéro? douze? douze? (сколько ноль? двенадцать? двенадцать? (франц.).
– Oui, madame, (Да, сударыня (франц.) – вежливо подтвердил крупер, – равно как всякая единичная ставка не должна превышать разом четырёх тысяч флоринов, по уставу, – прибавил он в пояснение.
– Ну, нечего делать, ставь двенадцать.
– Le jeu est fait! (Игра сделана! (франц.) – крикнул крупер. Колесо завертелось, и вышло тринадцать. Проиграли!
– Ещё! ещё! ещё! ставь ещё! – кричала бабушка. Я уже не противоречил и, пожимая плечами, поставил ещё двенадцать фридрихсдоров. Колесо вертелось долго. Бабушка просто дрожала, следя за колесом. «Да неужто она и в самом деле думает опять zéro выиграть?», – подумал я, смотря на неё с удивлением. Решительное убеждение в выигрыше сияло на лице её, непременное ожидание, что вот-вот сейчас крикнут: zéro! Шарик вскочил в клетку.
– Zéro! – крикнул крупёр.
– Что!!! – с неистовым торжеством обратилась ко мне бабушка.
Я сам был игрок; я почувствовал это в ту самую минуту. У меня руки-ноги дрожали, в голову ударило. Конечно, это был редкий случай, что на каких-нибудь десяти ударах три раза выскочил zéro; но особенно удивительного тут не было ничего. Я сам был свидетелем, как третьего дня вышло три zéro сряду и при этом один из игроков, ревностно отмечавший на бумажке удары, громко заметил, что не далее, как вчера, этот же самый zéro упал в целые сутки один раз.
