В воксале бабушку уже ждали. Тотчас же отгородили ей то же самое место, возле крупёра. Мне кажется, эти крупёры, всегда такие чинные и представляющие из себя обыкновенных чиновников, которым почти решительно всё равно: выиграет ли банк или проиграет, – вовсе не равнодушны к проигрышу банка и, уж конечно, снабжены кой-какими инструкциями для привлечения игроков и для вящего наблюдения казённого интереса, за что непременно и сами получают призы и премии. По крайней мере, на бабушку смотрели уж как на жертвочку. Затем, что у нас предполагали, то и случилось.
Вот как было дело.
Бабушка прямо накинулась на zéro и тотчас же велела ставить по двенадцати фридрихсдоров. Поставили раз, второй, третий – zéro не выходил. «Ставь, ставь!», – толкала меня бабушка в нетерпении. Я слушался.
– Сколько раз проставили? – спросила она, наконец, скрежеща зубами от нетерпения.
– Да уж двенадцатый раз ставил, бабушка. Сто сорок четыре фридрихсдора проставили. Я вам говорю, бабушка, до вечера, пожалуй…
– Молчи! – перебила бабушка. – Поставь на zéro и поставь сейчас на красную тысячу гульденов. На, вот билет.
Красная вышла, а zéro опять лопнул; воротили тысячу гульденов.
– Видишь, видишь! – шептала бабушка, – почти всё, что проставили, воротили. Ставь опять на zéro; ещё раз десять поставим и бросим.
Но на пятом разе бабушка совсем соскучилась.
– Брось этот пакостный зеришко к чёрту. На, ставь все четыре тысячи гульденов на красную, – приказала она.
– Бабушка! много будет; ну как не выйдет красная, – умолял я; но бабушка чуть меня не прибила. (А впрочем, она так толкалась, что почти, можно сказать, и дралась). Нечего было делать, я поставил на красную все четыре тысячи гульденов, выигранные давеча. Колесо завертелось. Бабушка сидела спокойно и гордо выпрямившись, не сомневаясь в непременном выигрыше.
– Zéro, – возгласил крупер.
Сначала бабушка не поняла, но когда увидела, что крупёр загрёб её четыре тысячи гульденов, вместе со всем, что стояло на столе, и узнала, что zéro, который так долго не выходил и на котором мы проставили почти двести фридрихсдоров, выскочил, как нарочно, тогда, когда бабушка только что его обругала и бросила, то ахнула и на всю залу сплеснула руками. Кругом даже засмеялись.
– Батюшки! Он тут-то проклятый и выскочил! – вопила бабушка, – ведь эдакой, эдакой окаянный! Это ты! Это всё ты! – свирепо накинулась на меня, толкаясь. – Это ты меня отговорил.
– Бабушка, я вам дело говорил, как могу отвечать я за все шансы?
– Я-те дам шансы! – шептала она грозно, – пошёл вон от меня.
– Прощайте, бабушка, – повернулся я уходить.
– Алексей Иванович, Алексей Иванович, останься! Куда ты? Ну, чего, чего? Ишь рассердился! Дурак! Ну, побудь, побудь ещё, ну, не сердись, я сама дура! Ну, скажи, ну что теперь делать!
– Я, бабушка, не возьмусь вам подсказывать, потому что вы меня же будете обвинять. Играйте сами; приказывайте, я ставить буду.
– Ну, ну! ну ставь ещё четыре тысячи гульденов на красную! Вот бумажник, бери. – Она вынула из кармана и подала мне бумажник. – Ну, бери скорей, тут двадцать тысяч рублей чистыми деньгами.
– Бабушка, – прошептал я, – такие куши…
– Жива не хочу быть – отыграюсь. Ставь! – Поставили и проиграли. – Ставь, ставь, все восемь ставь!
– Нельзя, бабушка, самый большой куш четыре!..
– Ну ставь четыре! – На этот раз выиграли. Бабушка ободрилась.
– Видишь, видишь! – затолкала она меня, – ставь опять четыре!
Поставили – проиграли; потом ещё и ещё проиграли.
– Бабушка, все двенадцать тысяч ушли, – доложил я.
– Вижу, что все ушли, – проговорила она в каком-то спокойствии бешенства, если так можно выразиться, – вижу, батюшка, вижу, – бормотала она, смотря пред собою неподвижно и, как будто раздумывая, – эх! жива не хочу быть, ставь ещё четыре тысячи гульденов!
– Да денег нет, бабушка; тут в бумажнике наши пятипроцентные и ещё какие-то переводы есть, а денег нет.
– А в кошельке?
– Мелочь осталась, бабушка.
– Есть здесь меняльные лавки? Мне сказали, что все наши бумаги разменять можно, – решительно спросила бабушка.
– О, сколько угодно! Но что вы потеряете за промен, так… сам жид ужаснётся!
– Вздор! Отыграюсь! Вези. Позвать этих болванов! Я откатил кресла, явились носильщики, и мы покатили из воксала.
– Скорей, скорей, скорей! – командовала бабушка. – Показывай дорогу, Алексей Иванович, да поближе возьми… а далеко?
– Два шага, бабушка.
Но на повороте из сквера в аллею встретилась нам вся наша компания: генерал, Де-Грие и mademoiselle Blanche с маменькой. Полины Александровны с ними не было, мистера Астлея тоже.
– Ну, ну, ну! не останавливаться! – кричала бабушка, – ну, чего вам такое? Некогда с вами тут!
Я шёл сзади; Де-Грие подскочил ко мне.
– Всё давешнее проиграла и двенадцать тысяч гульденов своих просадила. Едем пятипроцентные менять, – шепнул я ему наскоро.
Де-Грие топнул ногою и бросился сообщить генералу. Мы продолжали катить бабушку.
– Остановите, остановите! – зашептал мне генерал в исступлении.
– А вот попробуйте-ка её остановить, – шепнул я ему.
