— Давай их сюда. А в бараках чтобы спать ложились и затихали, иначе… мигом усмирю. — Караульный немало удивился, потому что последнее слово Паукин произнес совсем не командным голосом, поморщился, как от боли, потом махнул рукой: — Тащи их сюда, говорю.
Караульный ушел, сержант снял трубку телефона:
— Кто? Рубцов, это ты сейчас на вышке? Проверь пулемет! Что? Я знаю, что всегда в готовности, говорю, проверь еще раз! То-то, «слушаюсь», распустился, братец…
Джаниев и Николаев — молодые совсем парни, оба по одной статье сидят. Избили кого-то, слышно, за дело, за подлый поступок. Здесь работают — молодцами. Конец-то срока у обоих через неделю… Паукин горько усмехнулся при этой мысли.
Вот и они сами. Строевым шагом вошли, плечо в плечо. Рослые оба, загорелые, один черноволосый, другой рыжеватый. Друзья, говорят, неразлучные. Лица у них заострились — не от хорошего, понятно, житья — а смотрят бодро, даже весело. Солдаты бы из них на фронте вышли — любо-дорого смотреть.
— Разрешите, гражданин начальник? — отчеканил, с акцентом, рыжеволосый Джаниев.
— Разрешать-то разрешаю, — нахмурился Паукин, — но что это вы, однако, свой собственный порядок завели? Почему шумите после отбоя? Хотите, чтобы меры приняли по законам военного времени? И что это за делегаты к начальству, когда у вас есть старший по бараку?
Заключенные молчали, вытянувшись у порога.
— Короче и яснее, что у вас?
— Разрешите, гражданин начальник? — повторил Джаниев. Он достал из кармана своей залатанной серой спецовки в несколько раз сложенную и даже перетянутую черной ниткой бумагу. — Разрешите? Привет и ответ.
— Чего?
— От них привет и им ответ.
— Что-то ты сегодня орлом смотришь, Джаниев, — проворчал Паукин, разрывая черную нитку. — Смотри…
Листовка — с германским «орлом» наверху. Обращение к «жертвам большевистской законности». Германская армия, дескать, уже скоро освободит вас. Германские танки придут к вам через два часа после того, как вы прочитаете эту листовку. Нападайте на большевистскую охрану, убивайте большевиков, и к вам придет освобождение…
Другой листок был побольше, из-за него и пришлось так сворачивать «пакет». Часто ломающийся огрызок химического карандаша в конце концов вывел следующее:
Мы, жертвы большевистской законности, как называют нас фашистские дьяволы, заявляем о своей непреклонной решимости за Родину, за Сталина, вперед, преградить путь фашистской гадюке, которая ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, лишение национальной государственности всех русских, татар, армян, и других народностей нашей страны. Враг жесток и неумолим, он идет к нам, и стелются черные тучи, молнии в небе снуют, и мы просимся выступить против германских танков, которые будут здесь через два часа после того, как мы прочитали эту фашистскую сплетню, и лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Ни шагу назад, смерть немецким захватчикам!»
И дальше — подписи и росчерки. Сорок одна подпись. Сорок одна?..
— Все, что ли, руку приложили? — поднял Паукин глаза на «делегатов».
— Разрешите, гражданин начальник? Нет, не все, гражданин начальник, — заметил Джаниев. — Одна сука оказалась, за фашистов агитировал, подлец, он эту листовку и прятал, говорит, на объекте нашел. Мы его придавили, гада, чтоб не мешал…
— Как это «придавили»? А вы знаете, что за это отвечать будете?
— В бою ответим, гражданин начальник.
— Это еще поглядим. В бою, в бою… А с чем вы хотя бы собираетесь в бой? Вооружать вас нечем.
— Разрешите? Две сотни пустых бутылок в столовой есть, повар сказал. На стройке бензин остался, на складе нефть. Бутылки зальем. Прошел танк — бросать в жалюзи, мотор горячий, само вспыхнет. Одна бутылка, другая, третья — взрыв, нет танка!
— Какой смотря танк… — проговорил Паукин. Этот уверенный паренек все больше нравился ему. — Ты-то, я смотрю, хоть сейчас в бой. А вы взвесили, что с вами будет, если это «обращение» к ним попадет?
— Так точно, гражданин начальник.
— А тут написано, что через два часа…
— Разрешите? Они здесь не будут через два часа. Мы думали. Это значит, если им верить — белым днем идут по открытой степи в наш тыл. Дурак немец? Не дурак. Вот к концу ночи, это они нагрянут.
Паукин вспомнил, что и Хазину тот шпион обещал: к концу ночи.
